Повязка на ране держалась плохо. Липкий от крови полиэтилен норовил съехать. Угрю приходилось придерживать его пальцами, пока, вставив ветку, он туго скручивал концы шерстяного шарфа над раной.
Выпущенная Сталинградой пуля угодила прямо в лоб вытатуированной под сердцем Драгана женщины. Кто это, интересно?
Драган всхрипнул от боли, когда Угорь сделал последний оборот веткой, затягивая шарф так, что, кажется, еще чуть-чуть – и сломаются ребра. Держащая раненого за руку финка вздрогнула, будто боль передалась ей. Ничего, если стонет, значит жив. Угорь встретился взглядом с девушкой. Перепуганная какая-то… В попытке приободрить ее, он отрывисто произнес:
– Имя? Звание? Где расположена твоя часть? Если хочешь жить, приведи нас к ракетной установке!
Та вытаращилась, пытаясь понять, что он ей сказал. Помотала головой:
– Ай донт андестент. (Я не понимаю.)
Угорь опустил взгляд вниз. Наружное кровотечение, кажется, прекратилось. Знать бы еще, что там внутри… Перехватывая ветку руками, Угорь опустил задранный свитер Драгана. Взяв снова вздрогнувшую финку за ладонь, показал, как надо держать ветку через свитер, чтобы вновь не потекла кровь. С усилием приподнял торс Драгана. Удерживая его в полусидячем положении, привалил к плечу девушки.
Что делать теперь? Мобильник не берет, да если бы и брал, то что? Куда бы он вызвал скорую? Можно, конечно, оставить финку с Драганом, а самому утрехать по дороге, почищенной снегоуборочником. Куда-нибудь она да выведет. К людям. Там уже можно будет просить о помощи. А то, что за это время Драган либо зажмурится от потери крови, либо замерзнет вместе с этой финской туристкой (как она здесь очутилась?), уже не его проблемы. Простите, он сделал все, что смог.
Угорь взглянул на лицо своего работодателя. Бледность постепенно уходила с него, уступая место землистому оттенку. Неизвестно, хорошо это или плохо. Опыта ветеринара маловато в такой ситуации. Характер дыхания, кажется, не изменился. Финка, на лице которой замерзали размазанные слезы и сопли, посмотрела на него с надеждой и что-то произнесла по-фински, потом продублировала по-английски. Угорь все равно не понял и помотал головой. Подумал о том, что Страна Басков и беззаботные месяцы в Бильбао далеки от него как никогда. Денег, которые обещала ему Сталинграда, он не получит, потому что та не нашла, что искала. Он видел, как она уходила с пустыми руками. И Драган теперь не жилец, так что плакали денежки, обещанные за его экологический стартап.
– Фак! – произнес Угорь и тут же поймал обеспокоенный взгляд девушки.
– Вот? (Что?)
Угорь помотал головой, отгоняя свои мысли.
И зуб опять разнылся.
Вряд ли у него получится…
Но попытаться-то стоит.
Он же перестанет уважать себя, если не сделает попытку спасти свои планы. А для этого надо вытащить к людям дойную корову, что лежит перед ним. Чем черт не шутит? Попытаться стоит. Ну а если получится? Если все-таки получится?.. Драган отвалит неслабый бонус за свое спасение. И тогда…
Рассыпанные вокруг него лакричные конфеты «Турецкий перец» чернели как глаза снежных бесов, ухмыляющихся его затее. «Ну-ну. Давай, что еще придумаешь?»
– Пидор ты! – сказал Угорь ближнему бесу, а потом потянулся и окровавленной рукой выковырял из снега бесовский глаз.
Сунул в рот и задвигал челюстью, морщась от мерзкого вкуса. Лишенный глаза бес взвыл и плюнул в лицо Угрю снегом. Тот обрадованно засмеялся, натянул балаклаву и встал на ноги.
– Я сейчас, – кивнул он тревожно смотревшей на него финке.
Развернулся и рванул к ДОТу за брошенной саперной лопаткой.
38. Сидя на вершине снегопада
Как закончившихся детских каникул, было по-детски жалко ускользающего, буквально вытекающего сквозь пальцы состояния. Качавшие его всю эту бесконечную ночь амфетаминовые волны затихали, надвигался мертвый штиль отходняка. И это при том, что снаружи, за скафандром тела, бушевала пурга.
Затрахал этот летящий в лицо снег. И ветер…
Хорошо, что у них были капюшоны, иначе вымерзли бы без шапок. Всех троих облепило снежной мукой, как живую начинку сорвавшейся с катушек метели. И Жекины подмокшие «гриндерсы» явно не по погоде. Хотя все это только цветочки.
Нетрудно представить, что с ним будет после такого наркотрипа. Непонятно лишь, во что он превратится: в баклажан или в кабачок? И как это произойдет? Наверное, прямо на ходу возьмет и опустится в середину сугроба, как на грядку, мечтая, чтобы его полили из выгоревшей на солнце лейки… И нечем продлить приход. Последние остатки спидов, выбитые Настей у него прямо из рук, разметало ветром. И нечем сняться. Никаких седативных. Ни пузырька корвалола. Вообще ничего… Жека вспомнил амстердамские кофешопы и всю эту продаваемую в них шмаль. Вот бы сейчас хоть пару тяжек…