Неужели? Пурга кончилась! Невидимые тучи размазали, растерли по черному небу светлое пятно луны.
Угорь вдохнул морозный, вкусный после духоты контейнера воздух. Повернул одну из невскрытых банок вверх дном и в неверном свете гирлянды с трудом разобрал дату изготовления. 2011 год. Потому и цена черного рынка. «Ладно, где наша не пропадала?» – подумал он, в три глотка опустошив открытую банку и опустив две остальные в свежий сугроб вдоль стены контейнера.
В кармане неожиданно затрезвонил телефон. Угорь достал трубку и ответил:
– Слушаю.
– Игорян, ты где там пропал? – услышал он голос Матроскина. – Весь день до тебя дозвониться пытаюсь… Чего там у тебя? Как дела?
«Как дела?» – подумал Угорь и, будто со стороны, увидел себя бредущим за Сталинградой на лыжах, сидящим у костра в промерзшем недостроенном доме, откапывающим саперной лопаткой занесенный финский ДОТ, оказывающим помощь подстреленному Драгану и волокущим через вьюгу эту адски колючую елку… Как же он теперь ненавидит деревья с иголками вместо листьев! На следующий Новый год он поставит дома пальму! Вообще, что за дерево принято ставить на Новый год в Бильбао?
– Ну чего там? Заплатили тебе, что обещали? – нетерпеливо спросил Матроскин.
Ага, заплатили. Держи карман шире.
– Пока нет… – ответил Угорь.
От этих слов на него внезапно навалились апатия и усталость, словно просроченный «Bullit» превратился в высасывающий силы антиэнергетик.
– А чего так?
– Матрос, давай завтра поговорим…
– Нет. Ты тогда слушай, Игорян, а говорить буду я. Тут мутка… Самолет этот, про который старуха рассказывала. Ну, что в озеро упал в начале войны…
– И чего? – без всякого интереса спросил Угорь, поглядывая на банки, охлаждающиеся в сугробе.
– Я же авиацией интересуюсь. Мне стало любопытно, я и пошарил по всяким архивам да сайтам поисковиков. Там же зацепка была – имя летчика. Старший сержант Алексей Затонов…
– Покороче можешь?
– Если покороче, то самолет был санитарным. С фронта должен был вывезти раненых, а на фронт доставлял медикаменты. Всякие. И морфин – в том числе.
– Что?
– Ты кино Балабанова про врача дореволюционного смотрел?.. Морфин, Игорян. Его на фронте использовали как обезболивающее и наркоз. А теперь ширяются им наркоты всякие. В самолете было немерено этого морфина. А самолет так и не нашли. Да его, наверное, и не искали. Кому надо?.. Ты не слышал, за сколько тут продали на аукционе бутылки с «кониной», которые подняли с затонувшего наполеоновского фрегата? Я погуглил. У меня даже язык не поворачивается произнести цифру, заплачешь. А тут – морфин. Советский, довоенный, качественный. С легендой. Считай, подгон от самого товарища Сталина. Торчки, конечно, не та публика, которая будет переплачивать за легенду, но, даже если просто так его толкнуть, по цене черного рынка, мы нормально поднимем бабла, Игорян! Думаю, тебе хватит, чтобы насовсем переселиться в эту свою Бильбау…
– Херня какая-то. Ты уверен?.. И как мы его достанем?
– Как? – Матроскин на том конце фыркнул. – Ну, ты же у нас дайвер. Потеплее станет – и нырнешь в озеро…
В голове Угря расцвела радуга зубной боли. Морщась, он вдруг подумал, что до лета ведь всего ничего. Пару месяцев подождать, а там – почти май.
40. Сундучок с золотом похищен настоящими разбойниками
Тим вдруг понял, что может исчезнуть. Не в глобальном смысле, как редкое животное с лица планеты, а из «Пляжного». Вот прямо сейчас, посреди этой суматохи.
Легко.
Достаточно только выскользнуть из кафе, в зале которого бармен и так зло накинувшаяся вначале на Жеку красивая блондинка с очень странной прической колдовали над раненным в шею мужчиной. Тиму оставалось всего-то прошмыгнуть мимо них, выйти в двери и сделать полтора десятка шагов в сторону темнеющего за поселком ковчега.
И никто не заметит его отсутствия.
Бармен, только что вернувшийся с улицы после лихорадочной, но безуспешной попытки оживить засыпанный снегом «субару», теперь помогал пожилой женщине с кухни и блондинке, пытавшейся остановить кровотечение у рыбака. Приложив к его ране на шее похожую на тесто светло-серую липкую субстанцию, они заматывали ее бинтом, принесенным барменом из аптечки «субару». На белой марле медленно, но верно проступали темно-красные пятна, означавшие, что из человека вытекает жизнь.