Сталинграда свернула направо, налево, снова направо, проехала между двумя точечными корпусами-небоскребами. Темные, неосвещенные и оттого страшные монолиты уходили в подсвеченную медовой луной стратосферу, будто заброшенные космические лифты. Мелькнул состав из пяти или шести железнодорожных цистерн, каждая из которых была промаркирована надписью:
«В металлолом». Рядом щетинилась огромная, в два этажа, гора железной стружки, из которой торчала рука так и не побежденного памятника. Тиму стало жутко.
– Куда мы едем? – спросил он у девушки.
– На Северную верфь, – ответила Сталинграда, будто это что-то объясняло Тиму.
«Ягуар» медленно вполз в еще одно «ущелье» между цеховыми корпусами, а потом строения неожиданно кончились. Внезапный яркий-яркий свет лезвием резанул по сетчатке Тима. Пока он жмурился, автомобиль выехал на открытое пространство, огороженное сетчатым забором с колючей проволокой и освещенное мощными галогенными прожекторами. За забором высились портовые краны, виднелись какие-то сооружения, за которыми темнело густое масло воды с медленно дрейфующими по ней льдинами.
На берегу залива была своя охрана, расположившаяся в аккуратной будочке перед воротами. Сталинграда вышла из машины, подождала, пока охранник переговорит с кем-то по рации, и открыла для досмотра багажник «ягуара».
– Проезжайте, – охранник нажал кнопку пульта.
Натужно загудел замерзший электродвигатель, ворота отъехали в сторону. Девушка села за руль, машина тронулась.
Сооружения, которые Тим увидел из-за забора, оказались плавучими доками. «Ягуар» обогнул их, и Тим увидел гигантскую креветку. Или?.. Не Ктулху же решил всплыть из ледяной пучины…
Туша неподвижно застывшего судна была выкрашена в неприятный розоватый цвет вареной плоти. Над водой горбился корпус, за которым торчал самолетный хвост. В корпусе на носу корабля располагалось большое, похожее на панорамное, затемненное окно, частично уходящее под воду.
Открыв от удивления рот, Тим понял, что смотрит на прибитую к берегу неведомо какими морскими течениями и финансовыми потоками туристическую подводную лодку. Если это, конечно, не галлюцинация.
Припарковавшись прямо на берегу рядом с тремя стоящими в ряд автомобилями, Сталинграда заглушила мотор. Вслед за ней Тим вылез из машины на утоптанный, отражающий яркий свет прожекторов снег. Глубоко вдохнул морозный воздух залива. Подумал, что с ветром тут, наверное, совсем неприятно.
Странное место – демаркационная линия между природной и городской стихиями. И подводная лодка как средоточие этих двух энергетик.
Потом Тим услышал, как девушка сказала ему совершенно будничным голосом:
– Добро пожаловать на борт. Клаустрофобии у тебя, надеюсь, нет?
12. Ритмо спортиво, руссо туристо
Безжалостное лицо нового февральского дня.
Костас снова просыпается в квартире, где комнатные растения – всякие там клеродендрумы, хлорофитумы и драцены – не растут, а лишь выживают, потому что их регулярно забывают поливать, а постоянно задирающийся уголок светлого, с гипнотическим узором ковра в спальне прижат толстым кирпичом в темно-синем переплете с надписью на обложке: «Stor rysk-svensk ordbok». «Большой русско-шведский словарь», оставшийся от хозяев, уехавших работать по контракту в Гетеборг.
Разбудившая Костаса музыка играла в гостиной. Он поднялся с кровати, натянул джинсы. Вырулив из спальни, почувствовал запахи еды и свежего кофе с кухни, но устоял и двинулся на звуки музыки. В гостиной увидел Ингу в очень странной позиции – в бриджах до колена и в свободной майке она стояла на одной ноге как цапля, вторую ногу отвернув вбок и, поджав под себя и вытянув вверх сцепленные руки. Закрыв глаза, она дышала размеренно и ровно. По лицу девушки разливались умиротворение и спокойствие под стать хрупким битам рожденного недоношенным инструментального хип-хопа, играющего с ноута. Невесомая и в то же время энергичная музыка в самый раз с утра для таких девочек, как Инга. Лично он по утрам предпочитал заряжаться новинками с ютюбовского канала «UKF Drum & Bass».
Костас хотел было свалить из комнаты, чтобы не мешать, но не успел. Почувствовав кожей его присутствие, Инга открыла глаза, улыбнулась и сказала: «Я скоро», – и опять закрыла глаза.
Костас на цыпочках вышел на кухню, наполненную запахами, пробуждающими зверский голод, невзирая даже на его опустошенное дегенеративное состояние. Это из-за болезни. Не зря пожилая докторша продлила ему больничный. Что бы, интересно, сказала она, узнав, что вчера он сломя голову до позднего вечера мотался по вымороженным улицам? Троцкий присел на табурет у пустого стола, выглянул в окно, выходившее, судя по расплывчатому, начиненному инеем пейзажу, сразу на Северный полюс.