Как нарочно температура у Марко Карреры, яростного противника телевидения, именно в то утро поднялась до тридцати восьми и пяти, и вместо того, чтобы, как обычно, отправиться в офтальмологическую клинику на пьяццале дельи Эрои, где он работал с тех пор, как в прошлом году, едва закончив ординатуру, выиграл конкурс, Марко, одурев от антибиотиков, дремал на диване перед телевизором в своей двухкомнатной квартире на пьяцца Джан Лоренцо Бернини в районе Сан-Саба. И как нарочно его телевизор, выключенный почти всегда, а особенно по утрам, оказался настроен именно на «Раи Уно». И, наконец, как нарочно Марко Каррера очнулся от забытья, в котором пребывал, именно в тот момент, когда Марина Молитор рассказывала свою историю. Что ж, пожалуй, ещё ни один человек столь внезапно не становился столь необходимым другому. Два фатальных совпадения (утрата старшей сестры и спасение от авиакатастрофы) моментально влюбили Марко Карреру в эту рыдающую молодую женщину (чему, разумеется, немало помогла и её необычайная красота).
На следующий день, накачавшись парацетамолом, он без труда отыскал Марину в аэропорту, и у той самой стойки «Люфтганзы», где, по её словам, она работала (то есть о работе она не солгала), выложил перед изумлённой девушкой весь сданный ему судьбой покер. Результатом этих действий стали немедленное расстройство их и без того расстроенных чувств, лавина других поразительных совпадений, обнаруженных ими в течение дня, и, что вполне естественно, непреодолимое физическое влечение: с этого момента время поглотило их, и они стали жить вместе, зачали дочь, а дождавшись её рождения, поженились – и всё это за какие-то двенадцать месяцев. Только...
Квартирка на пьяцца Бернини, их любовное гнёздышко, потом другая, на пьяцца Николозо да Рекко, с террасы которой открывался чудесный вид на Рим, брак, совместный быт, всё большая душевная близость, зимние воскресенья, проведённые в постели и в играх с малышкой, а когда та засыпала, занятия любовью, весенние поездки по окрестностям, на озеро Браччано, на пляж Фреджене, в лес Бомарцо или даже просто пикники на вилле Памфили, вилле Ада, вилле Боргезе, а также поездки в Европу по билетам с безумными скидками, на которые Марина имела право, Прага, Вена, Берлин, простое житьё-бытьё, две зарплаты, дававшие возможность позволить себе некоторую роскошь, вроде услуг няни или жены привратника, заходившей убраться и приготовить ужин, Рождество во Флоренции на руинах семейного очага, который Марко надеялся хоть немного согреть теплом собственного счастья, пусть даже ничего из этого не вышло, недели в Копере с Марининой матерью, вдовой полицейского, относившейся к Марко как к спасителю, герою, дару небес, что могло бы, наверное, вызвать у него некоторые подозрения, но так и не вызвало, дочь, которая, чуть подрастя, стала похожа одновременно на них обоих: на Марину – цветом и разрезом глаз, на Марко – кудрями и формой носа, потом начала говорить, потом ходить, потом вдруг заимела привязанную к спине нить – а с ней и первые проблемы, встреченные, впрочем, со спокойствием, душевной стойкостью, верой в будущее и готовностью к самопожертвованию ради укрепления их союза, поскольку вместе можно справиться с чем угодно и нет ничего лучше для укрепления семейных уз, чем совместно разрешённые проблемы.
Только...
Только вот всё это с самого начала было ложью, всё было притворством. Так часто бывает, когда образуются пары, а затем и семьи, – но в данном случае притворство оказалось слишком всепоглощающим и слишком патологическим, так что катастрофа была неизбежна. Надо сказать, виноваты в этом были оба. Но именно нить за спиной Адели Каррера и путь, пройденный под руководством доктора Ночетти, чтобы устранить её, разрушили защищавший их купол. Смена ролей, исцелившая девочку – когда отец начал заботиться о ней, а мать о себе, – породила трещины, обрушившие в итоге всю их жизнь; но не возникни эта причина, конечно, нашлась бы другая, поскольку никаких оснований у этих отношений по сути не было, и там, где Марко виделось совместное будущее, как раз будущее-то и отсутствовало.