Остановись, пока (2001)
Луизе Латтес
21, Рю Ла Перуз
75016 Париж
Франция
Флоренция, 7 сентября 2001 г.
Скажи, Луиза,
почему же ты всё-таки передумала? Потому, что тебе предложили контракт в Сорбонне, или потому, что я повёл себя слишком жёстко и авторитарно? Какие твои слова мне запомнить: «люблю, но не могу остаться» или «мужику лишь бы женщину под свой диагноз подогнать»? Не знаю, заметила ли ты, но, бросив меня, если, конечно, вообще считать, что мы были вместе, ты задействовала оба аргумента, обе причины, удвоив тем самым огневую мощь. По сути, ты бросила меня дважды, и мне кажется, что это уже чересчур.
Почему бы нам просто не признать, что после безумного года, проведённого вместе, когда, отринув все правила, которыми прежде себя ограничивали, мы во весь опор понеслись прямо к самой сути и там остались вдвоём, Луиза, и были вместе, и были СЧАСТЛИВЫ вместе, но потом, когда пришла пора, скажем так, возвращаться в загон, несколько растерялись, столкнувшись с практическими соображениями, с которыми до того за двадцать лет ни разу не сталкивались? Нам так чудесно удавалось не быть вместе, что, когда возможность наконец появилась, у нас ничего не вышло. Почему бы просто это не признать?
Я, Луиза: я весь прошлый год был в полнейшем отчаянии, но каким-то чудом справился; я мотался по всей Европе, как Вечный Жид, лишь бы только провести выходные с дочерью. Рим, Флоренция, Мюнхен, Париж – какая разница, если больше нечего терять. Мной двигало простое и примитивное чувство – отчаяние, колоссальное и беспредельное, как ты могла заметить, поскольку именно на тебя я его и вываливал.
Ты: ты жила в клетке, из которой никак не могла выбраться. Могла только лгать – себе, мужу, детям, и эта ложь лишь укрепляла клетку. Но при этом ты целый год спасала мне жизнь: те понедельники, что мы проводили вместе в Париже, тот август в Болгери, в буквальном смысле вытащивший меня с того света... А спасая меня, сама перестала лгать и ушла от мужа; сделала то, на что у тебя раньше не хватало сил. Вырвалась из клетки.
Я никогда и нигде не был так счастлив, как в отчаянии рядом с тобой; и скажи ты мне тогда то, что сказала вчера вечером, клянусь, я, как Ирена, бросился бы в омут головой. Но ты ничего такого не думала, ты говорила самые замечательные слова, какие я когда-либо слышал, и прекрасно знала, что тебя никто никогда не любил и никогда не полюбит так, как я любил тебя в это отчаянное время. Потому что время это было отчаянным, Луиза, чудесным и отчаянным. И теперь оно закончилось. Почему бы просто это не признать?
Я по-прежнему люблю тебя, Луиза, всегда любил, и моё сердце буквально разбивается на части от мысли, что я могу снова тебя потерять; но я прекрасно понимаю, что произошло, что происходит прямо сейчас, я понимаю это – и не в силах с этим бороться. Остаётся лишь принять твоё решение: теперь, с дочерью на руках, у меня нет иного выбора. Но, пожалуйста, давай на этом и остановимся. Не говори, будто я сам виноват, как пыталась сделать прошлой ночью, когда я сбежал: пускай даже это и так, не будь такой честной, Луиза, остановись, пока ещё можешь. Не разрушай всё лишь потому, что больше не хочешь делить со мной жизнь. Мы уже говорили об этом – в те счастливые часы, когда были несчастны: но ты мне ничего не обещала и не должна чувствовать себя виноватой. Теперь ты свободна, все двери открыты, ты можешь уйти или остаться и сколько угодно раз передумать, ничего не разрушая. Хватило бы и контракта, который ты подписала; хватило бы и твоих детей, которым было бы неуютно во Флоренции. Или того, что я не могу переехать в Париж. Не стоило меня уничтожать.
Слова, что ты шептала несколько месяцев назад, самые замечательные, что я когда-либо слышал: оставь мне их.
И помни, ты хороший человек, Луиза. Остановись, пока не стала плохой.
Твой
Марко
О росте и форме (1973-74)
Как-то вечером в доме на пьяцца Савонарола Марко, Ирена и Джакомо Каррера стали свидетелями родительской ссоры. Те никогда не ссорились открыто: всё больше тайком, шёпотом, чтобы не услышали дети, так что слышала их только шпионившая за ними Ирена. Для Марко и Джакомо такое вообще было в новинку. Яблоком раздора на сей раз оказался Марко, хотя ни он, ни его брат этого не понимали: знала только Ирена, поскольку следила за ссорой с самого начала, в то время как они вдвоём присоединились к ней у двери материнской спальни, только когда послышались крики. Дело в том, что Марко никак не мог вырасти: с самого первого года кривая его физического развития жалась к нижним центилям, а с трёхлетнего возраста и вовсе выпала за статистические рамки. Тем не менее ребёнком он был красивым и гармоничным, и это, если верить Летиции, означало, что у природы на него особые планы – отличить, выделить из толпы и дать понять, что он одарён крайне редкими талантами. Гармония, которую, по её словам, всегда воплощал этот ребёнок – пускай крошечный, зато необычайно яркий, грациозный и, что о детях обычно говорят с некоторой натяжкой, взрослый – была, очевидно, присуща совершенно иному ритму роста: даже зубы, и те сменились у Марко поздно. В общем, никаких поводов для беспокойства. Впрочем, когда отставание в росте стало очевидным, Летиция придумала сыну успокаивающее прозвище, колибри, желая отметить, что с этой очаровательной птичкой Марко, помимо крохотных размеров, роднят уже упомянутая красота и скорость: физическая – поистине выдающаяся, – ставшая для него серьёзным преимуществом в спорте; и умственная – эта, скорее, заявленная – в школе и в общественной жизни. В общем, она год за годом, снова и снова, твердила одну и ту же мантру: никаких поводов для беспокойства, никаких поводов для беспокойства, никаких поводов для беспокойства.