А когда малыша наконец вынули из воды и вручили матери, Марко Каррера, потрясённый благостью, которую ощутил там, где помнил только схватки, крики и кровь, вдруг понял, что отныне будет мерить свою жизнь лишь мерой того восхитительного опыта, который только что пережил, и задумался, почему же, в таком случае, женщины до сих пор так редко рожают в воде, почему этого не делает каждая из них. Не проронив ни звука, он силился запечатлеть в памяти первый тихий вдох Мирайдзин, первый крик, впервые распахнувшиеся (миндалевидные) глаза, а потому даже не заметил, что это девочка. И узнал об этом лишь чуть позже, со слов Адели – первых слов, которые она произнесла, всё ещё сидя в ванне, прижимая к груди малышку и всем своим видом выражая полнейшее удовлетворение, которое каждый отец непременно должен хоть раз увидеть на лице ребёнка: «Видишь, папа? Начало неплохое. Человеком будущего станет женщина».
Целая жизнь (1998)
Марко Каррере
(до востребования)
Рома Остиенсе
виа Мармората, 4 – 00153
Флоренция, 22 октября 1998 г.
Дорогой Марко,
я сейчас вдруг поняла, что от Джорджо Манганелли мне никуда не деться.
Решила наконец убрать со стола книги, заметки и всякие прочие материалы, бог знает сколько лет провалявшиеся там после защиты диссертации. И непонятно зачем принялась разглядывать бумажки, вложенные в томик его «Центурии», книги, к которой я постоянно обращалась и которую за время работы над докторской перечитывала десятки раз. Там было три листка, три ксерокопии стихотворений, которые, разумеется, в диссертацию не вошли, потому что не имели к ней никакого отношения, просто лежали там, совершенно забытые, и обнаружились только вчера, когда я решила убрать Манганелли на полку. Найдя их, я сразу же вспомнила тот день, когда прочла их в одной из профессорских книг и ощутила острую потребность незамедлительно скопировать: не какие-то другие, а именно эти три. Был, наверное, год 1991-й или 1992-й, не помню: мы тогда потеряли связь и какое-то время не писали друг другу. Стоял сентябрь, я как раз вернулась в Париж из Болгери, и как это обычно бывало в сентябре, думала только о тебе и о бессмысленных днях, проведённых в этом проклятом месте, таких наполненных событиями и таких пустых без тебя. А прочтя эти стихи, решила их сохранить, потому что в них говорилось о нас. Так что сделала копии и вложила в книгу, с которой, как мне в тот момент казалось, никогда не расстанусь. Потом, в один прекрасный день, об этом забыла, а в другой, не менее прекрасный, отложила и «Центурию», хотя и недалеко, так что она ещё долго без какой бы то ни было видимой причины загромождала мой стол. Пока вчера я не решила расстаться и с самой книгой, убрать её в шкаф вместе с другими и избавиться наконец от одержимости Манганелли, которая здесь, в Сорбонне, убивает последнюю надежду на академический прогресс. И надо же такому случиться, чтобы именно в момент новой разлуки под руку подвернулись эти три стихотворения, и всё началось сначала.