В результате Марко только и делал, что челноком сновал туда-сюда. Флореция – Болгери, и проводил день с отцом; Болгери – Флоренция, и шёл с матерью ужинать в индийский ресторан неподалёку от стадиона или с Аделью в кино; Флоренция – Серавецца, и вёз Адель полазать с ребятами постарше в Апуанских Альпах; а иногда, по выходным, даже Флоренция – Серавецца – Болгери – Серавецца – Флоренция, находя способ проводить Адель, сдать её с рук на руки друзьям, спуститься с гор в Болгери, сходить с Пробо на ужин в «Гамберо Россо», на следующее утро съездить с ним на рыбалку, днём вернуться за Аделью, а воскресным вечером сводить Летицию в ресторан. Это было несколько утомительно, но всё же лучше, чем зимняя беготня. А потом наступил август, и семья воссоединилась в Болгери, словно это была непреложная, высеченная на скрижалях заповедь.
По настоянию Летиции из своей Северной Каролины с женой Вайолет и двумя дочерьми, Амандой и Эмили, прилетел даже Джакомо, и целых две недели дом снова был полон. Это было невыносимо тягостное, даже болезненное время: лицемерная сказка о большой дружной семье казалась нелепой и раньше, когда все были здоровы, теперь же она стала просто мучительной, поскольку каждому было очевидно, что объединила их только болезнь, о которой, к тому же, не упоминали, по крайней мере в присутствии Пробо, а сам он, сменив увлечения, не изменил привычек и ни разу о себе не заговорил. Боль же Марко усугублялась тем фактом, что Луиза не соизволила появиться даже на день – а такое до сих пор случалось всего раз, много лет назад, когда она, беременная вторым ребёнком, осталась в Париже из-за угрозы выкидыша. И то, что она не приехала именно тем летом, когда он вынужден был тащить свой крест, по его мнению, неопровержимо доказывало: для него она потеряна навсегда. Разумеется, всё было совсем не так, но в тот момент Марко видел это с обескураживающей ясностью.
С октября Пробо возобновил сеансы химиотерапии, но не прошло и нескольких недель, как ситуация приняла дурной оборот. Ещё летом Летиция резко похудела, её стало часто бросать в жар. Терапевт не придал этому особого значения, посчитав небольшим дивертикулитом, но в ноябре, когда пришло время планового гинекологического осмотра, выяснилось, что у неё крайне запущенная опухоль матки. Гинеколог, давний друг семьи, расстроился так, что позвонил Марко даже раньше, чем сообщил самой Летиции. Марко немедленно выскочил из клиники и помчался к коллеге; он же, увидев тоскливо молчащих гинеколога и его ассистента, сообщил матери диагноз. А после отвёз домой. «Мне конец, – непрерывно повторяла Летиция по дороге; повторяла и позже, дома: сидящему рядом на диване и нежно поглаживающему её волосы Марко, ничего не понимающему Пробо. – Мне конец».