Так начался их второй Крестный путь, оказавшийся жёстче, отчаяннее и куда короче. Уже на первичном осмотре онколог, год назад заявлявший о неплохих шансах Пробо, Летиции в них отказал. Подобная откровенность показалось Марко даже несколько непристойной: его матери и отцу, который изо всех сил настаивал на своём присутствии, не дали даже неопределённых обещаний, не оставили даже смутной надежды, ничего – только суровую, обескураживающую правду. И эта правда потрясла всех, кроме самой Летиции, да и то лишь потому, что она уже некоторое время пребывала в состоянии шока, и её слова – «мне конец» – были занесены в протокол с самого начала.
Хотя онколог и посчитал это бесполезным, Летиция тоже перенесла курс химиотерапии, и перенесла смиренно – не то что в молодости, когда её крайнее высокомерие подпитывалось ежесекундной готовностью бороться с избыточностью в любых её проявлениях. Так что незадолго до Рождества, проводив в дневной стационар на химиотерапию обоих родителей сразу (одного в одну палату, другую – в другую), Марко испытал крайне неординарный опыт – опыт, напомнивший ему о книге Дэвида Ливитта, прочтённой много лет назад вместе с Мариной, когда они были влюблены, а Адель ещё не появилась на свет. Из той книги Марко не запомнил практически ничего, даже названия (сборник рассказов – вот и все воспоминания), и тем не менее она вдруг всплыла в памяти с огромной нежностью именно из-за того простого и вместе с тем чудовищного факта, что сейчас он сопровождал родителей на химиотерапию.
Из Америки, чтобы хоть немного помочь, приехал Джакомо, а поскольку шли рождественские каникулы, приехал он со всей семьёй. Комната Ирены по-прежнему стояла нетронутой, так что его дочери, как это всегда и бывало в подобных случаях, ночевали у Марко вместе с Аделью. Чуть постарше её, обе были дурнушками и до мозга костей американками: казалось, Джакомо из кожи вон лез, лишь не передать им ни единой черты, хоть сколько-нибудь напоминающей о его собственном происхождении, включая красоту, которой блистал даже сорок лет спустя. Глядя на то, как они мучаются с тарелкой спагетти или простейшими итальянскими фразами, нетрудно было понять, сколь велико желание Джакомо держаться подальше от прошлой жизни. В конце концов, он уехал в Америку двадцать лет назад, пятнадцать был натурализованным американцем, десять – преподавал в университете (теоретическая механика), и уж скоро пять лет, как неоднократно жаловалась Летиция, не приезжал во Флоренцию даже на Рождество: стоит ли удивляться, что он и корней лишился?
Тем удивительнее было его решение задержаться и после того, как Вайолет с девочками вернулись домой. Учитывая масштабы бедствия, он просто не мог оставить брата одного, тем более что и Пробо, и Летиция наотрез отказались от перспективы окончить свои дни в больнице, а напротив, выразили желание до последнего дня оставаться дома, что несколько усложняло задачу. Так что Джакомо впервые за много лет подвергся воздействию жёсткого облучения своей старой семьи, не имея защиты новой, которую и уехал строить в Америку. Поначалу он старательно подражал Марко, казалось, управлявшемуся с этим адом совершенно по-свойски: возил родителей на химиотерапию, заботился о них, пока Марко искал вторую сиделку – дневную, вдобавок к ранее нанятой ночной, поскольку от побочных эффектов на сей раз страдали оба; потом поставил себе целью делать больше, чем брат, ведь у Марко, в конце концов, была работа, была Адель, не мог же он вечно сидеть с Пробо и Летицией. Джакомо, напротив, каждую минуту посвящал родителям или, по крайней мере, всегда оказывался рядом. Он даже из дома на пьяцца Савонарола не выходил, кроме как для удовлетворения их нужд: купить еды или в аптеку, пополнить запас лекарств. Вечерами он заваривал им травы, смотрел вместе с Пробо телевизор или помогал Летиции разгадывать судоку. И хотя Джакомо прожил во Флоренции двадцать лет своей жизни, ему и в голову не пришло связаться с друзьями детства или какой-нибудь бывшей девушкой, чтобы хоть немного отвлечься. Кроме того, он даже не попытался наладить отношения с Аделью, что Марко отметил с сожалением, поскольку ожидал этого – и непременно сделал бы сам по отношению к племяннице, которой раньше не видел. Но брат, полностью отдавшись попыткам угодить умирающим родителям, лишь снова и снова, зажмурив глаза и затаив дыхание, бросался в атаку, словно был на войне. Даже когда появилась дневная сиделка, он по-прежнему так ревностно разносил таблетки, делал уколы и измерял давление, что она решила, будто это и есть тот самый сын-доктор. И в то же время Джакомо, ужасно боясь совершить роковую ошибку, вечно обращался за советом к брату, который в самом деле был врачом: с чего ты решил, что я в курсе, отвечал тот, я же всего-навсего офтальмолог. В общем, старый демон соперничества с Марко, все эти годы поджидавший Джакомо в родительском доме, снова принялся его терзать.