Первой, в начале мая, всего за несколько дней до своего семьдесят пятого дня рождения, умерла Летиция. Покорность обстоятельствам, овладевшая ею с тех пор, как она заболела, дала Джакомо время примчаться из Америки, чтобы вместе с Марко и старой Иваной, которая приковыляла из своего Кастаньето Кардуччи и оставалась с «синьорой» до самого конца, физически присутствовать в палате в тот торжественный миг, когда булькающие лёгкие матери испустили последний вздох. Пробо с ними не было: в этот момент он, вцепившись, словно орангутанг, в ходунки и захлёбываясь ругательствами, нарезал под бдительным взглядом сиделки круги по дому. Гнев, которого он на протяжении всей своей жизни не только ни разу не проявлял, но, вероятно, даже и не чувствовал, в этот кульминационный момент смены ролей между ним и женой оказался единственной силой, способной сохранить Пробо жизнь.
Похороны Летиции состоялись в день её рождения. Луиза, приехавшая по такому случаю из Парижа, рассказала братьям, что в традициях еврейского мистического течения, каббалы, смерть незадолго до дня рождения, как это случилось с Иовом, типична и для tzadik, то есть праведников, и для праведниц, tzaddeket. Марко она об этом не писала ни слова, однако в разговоре выяснилось, что в последние годы, после смерти отца и сопровождавшей её череды ритуалов и торжеств, в которых Луизе пришлось участвовать, она снова обратилась к религии предков и состояла теперь в еврейской общине Парижа. Оказавшись рядом с Марко, она снова выглядела крайне неуверенной и далеко не такой страстной, каким звучал её голос в письмах. Они почти не касались друг друга и лишь разок обнялись, прижавшись губами, когда катафалк увозил гроб, но то был поцелуй вскользь, тайком, даже не соприкоснувшись языками, хотя реальных препятствий для этого не было. Разумеется, в подобных обстоятельствах такую сдержанность не стоило обсуждать, и Марко не стал, но расстроился.
Джакомо уехал на следующий день после похорон, спрятав в чемодане мешочек с горстью праха матери. Судьбу урны и всего прочего он предоставил решать Марко. Стыковочный в Шарлотт ждал его в Париже, так что летел он тем же рейсом, что и Луиза. Проводив их в аэропорт, Марко долго смотрел, как они уходят вместе, брат и любовь всей его жизни, и только после того, как они помахали издалека и Джакомо что-то ей сказал, а она, покачав головой, от души рассмеялась, только тогда он вдруг понял, что сияющий мир, окружавший Луизу, когда она была с ним, – сотканный из тех же воспоминаний, того же света, той же близости – окружал её и когда она была с Джакомо. Следя за ними взглядом, Марко в возрасте сорока пяти лет, всего через три дня после смерти матери, впервые в жизни почувствовал укол ревности к брату: ревности не к тому, что происходило сейчас или в прошлом, а к тому, что могло произойти – поскольку впервые, четверть века спустя после того момента, когда должен был это заметить, вдруг осознал, что замени судьба одного брата Карреру рядом с Луизой на другого, результат остался бы прежним. Всё яркое, сияющее, что было в ней и что, как ему казалось, видел он один, явилось прямиком из далёкого лета его юности на диком взморье, когда он влюбился в неё, смотрел, как она загорает, носится по пляжу, ныряет – но всё это, вдруг понял он, в тот же самый момент наблюдал и Джакомо. Марко не отдавал себе отчёта, всегда ли дело обстояло именно так, и тем не менее потрясение оказалось очень сильным.