Торжественная часть вечера была, как водится, скучноватой, единственное развлечение - разглядывать наряды девчонок. На многих материнские вечерние платья, которые смотрятся очень даже неплохо. Мальчики впервые не в школьной форме, почти все в строгих костюмах и галстуках, они кажутся такими взрослыми!
Но меня по-настоящему волновало другое. Я не сводила глаз с нашей классной наставницы, ведь я не видела госпожу Тэсс после памятного экзамена по географии. Прошла уже неделя, как Антон жил дома, с матерью. Я пыталась прочесть по её лицу хоть что-то, угадать, что значила для неё эта неделя. Для неё и для него. Но она была непроницаема. Когда меня вызвали к кафедре, она улыбнулась точно так же, как и другим, поздравила меня:
- Можешь идти, Эльвира. Желаю тебе хорошо повеселиться на балу.
Я прошла к своему месту и села. Следующим вышел паренёк с задней парты. Когда он поравнялся со мной, я отчётливо услышала за спиной переговаривающихся громким шёпотом девушек: "Говорят, у неё сына изуродовало на войне...", и после паузы, совсем тихо: " И, кажется, кастрировало..."
Я с трудом досидела до конца церемонии. Выскользнуть из здания школы не составило труда. Было тепло, но меня всё-таки немного знобило в моём легком платье. До телефонной будки было три квартала, я почти пробежала их, у меня было всё заранее приготовлено - номер записан на бумажке, припасена мелочь.
И вот я внутри перед аппаратом, дверь прикрыта, на ручке ремешок сумочки (маминой) - я наедине ... с кем? С чем? С телефонной трубкой и безнадёжными гудками. Мне страшно не дозвониться и страшно дозвониться. Что сказать призрачному далёкому голосу? И будет ли он меня слушать? Может, это я для него - призрак.
Но отступать нельзя. Такого случая больше не будет. Я в третий раз набираю номер. Я добьюсь своего, в конце концов он подойдёт к телефону!
И вдруг щелчок. Трубку сняли, но молчат.
- Антон? - голос у меня срывается.
- Да, - неуверенный глуховатый ответ.
Но я уже взяла себя в руки, стараюсь говорить спокойно и медленно:
- Я Эля. Я была на вокзале, когда ты приехал. Ты помнишь меня?
- Вам, наверное, нужна моя мать, её нет дома.
- Нет, я хочу поговорить с тобой. Антон! Ты слышишь меня? - он молчит. - Мне очень нужно тебя увидеть... Мы дружили до войны, ты помнишь? Я дочь портнихи, мы живём за железнодорожной станцией... Помнишь?
Он молчит.
- Как нам встретиться, Антон? Можно, я приду?
- Нет.
- Только не клади трубку, пожалуйста!
- Что тебе нужно?
На этот простой вопрос мне нечего ответить. Что мне нужно? Чтобы было, с кем танцевать на балу?
-Сегодня я получила аттестат об окончании школы. Но на торжественный вечер я не осталась, хотя у меня есть пошитое для него платье...
Он молчит. Что я несу? Надо заканчивать разговор.
- Антон, я позвоню завтра в это же время. Я прошу тебя, будь у телефона, мне очень важно, чтобы именно ты взял трубку... Если ответит госпожа Тэсс, у меня не хватит духу заговорить. Хорошо? До завтра, Антон!
Я, помедлив, нажала рычаг. Он не произнес ни слова.
Что я затеяла, что я скажу ему завтра? - Как прошёл день? - Никак , - ответит он и пошлёт меня далеко...
Ну и пусть пошлёт. Пусть. Я должна продолжить то, что начала, иначе буду жалеть всю свою жизнь.
Однако назавтра я не смогла выполнить обещание - не по своей вине.
Когда я повесила трубку и повернулась, чтобы выйти, сквозь стеклянную дверь будки на меня весело и в то же время угрожающе смотрела чёрная собачья морда. Но, по правде говоря, я не успела испугаться. Проводник овчарки был тут же, он держал конец поводка и всего лишь на минутку отвлёкся. Глянув на меня серьёзно, без улыбки, он отстранил пса и показал, что я могу выйти. Я узнала: передо мной была конвойная собака, сопровождавшая колонну пленных в тот день, когда мы с Петриком ходили за молоком.
Появился и начальник конвоя, тот самый обер-ефрейтор. Он внимательно разглядывал меня.
- Ваше лицо мне знакомо.
- Мы встретились недавно у железнодорожной станции, вы ещё спрашивали дорогу у моего брата.
- Совершенно верно! - Военный улыбнулся, - что же юная дама делает здесь одна и в таком нарядном виде?
- Иду домой с выпускного бала, - почти не соврала я.
- Вот как, значит, для барышни не нашлось провожатого ...
Разговаривая, мы дошли до кронштейна с меткой рейсовых автобусов.
- Меня не нужно провожать, я всегда сама езжу.
Пожилой военный не спешил уходить, молча меня разглядывал. Рядовой с овчаркой ждал чуть поодаль. Я уже начала немного волноваться и поглядывать, не едет ли автобус.
- А тот паренёк, значит, твой брат?
- Да.
- Он еще учится?
Я не могла понять, к чему этот допрос. Неожиданно обер-ефрейтор произнес:
- Если тебе нужна работа, приходи завтра в пять часов вечера к воротам лесопилки. Спроси Бинда. Это моя фамилия. На кухне нужна помощница, запомнила?
Я кивнула. Он улыбнулся, откозырял, они вдвоем пересекли улицу и не спеша удалились. Вскоре появился и мой автобус.
***
Песочный город, построенный мной,
Давным-давно смыт волной.
Мой взгляд похож на твой,
В нем нет ничего, кроме снов и
забытого счастья.
Из песни
Такой шанс упускать было нельзя - работа, да ещё на кухне! Наша маленькая семья находилась не в том положении, чтобы выбирать.
В назначенное время я была у лесопилки, когда назвала фамилию Бинда, меня пропустили. Я нашла здание администрации, небольшой домик с крылечком, как на даче. Там пришлось долго ждать, потом наконец мне дали заполнить анкету - фамилия, паспортные данные, сведения о родителях. Я пишу: мать портниха, отец... Написать "погиб"? Я решила не врать, будь что будет.
Меня приняли. Позднее мне стало ясно - принимала администрация лесопилки, а не начальство лагеря военнопленных, те были бы куда строже.
Итак, военнопленные, мне предстояло работать среди них. В день приёма я никого из прусов не видела, когда всё наконец оформили, было уже поздно. Из-за этого я не смогла позвонить Антону. Я, конечно, добежала до телефонной будки, но автомат "проглотил" подряд две монетки, попросить новую было не у кого, несмотря на летнее время в этом районе было очень пустынно. Мне пришлось вернуться домой. Какое несчастье, что у нас нет телефона!
Нельзя сказать, что работа по приготовлению пищи была мне незнакома, но на производственной кухне всё другое, даже если это маленькое производство. В первый день я устала так, что еле доплелась до кровати. Но по-немногу привыкла, познакомилась с некоторыми сотрудниками и подружилась с работавшей на кухне Ленни. У неё был мальчик лет 8-9 , почему-то звали его Соней. Он проводил на лесопилке всё время. Когда я спросила, почему его так зовут, это имя или прозвище, мать расхохоталась - "Это призвание!".
На третий день моей работы случилось то, что, наверное, было неизбежно: я порезалась, снесла с указательного пальца целый лоскут кожи.
- Молодец, поработала, - услышала я за спиной насмешливо-укоризненный голос Ленни, - ты что так побелела, крови боишься?
Я не боялась крови. Может быть, меня потрясло как раз её отсутствие - обнажилось розоватое, ничем не прикрытое мясо, кровь пошла только когда я пошевелила пальцем. Подбежал Соня: