Почему Генкин отец не играет, Колька не знал. Да и откуда он мог знать? Генка перешел в наступление.
— Да, почему? Не знаешь, а сразу на кулаки, так каждый дурак может, а ты ответь-ка.
Генка воодушевился, размахивая кастрюлей, словно собираясь вот-вот запустить ею в Кольку. Тот даже отступил немного. А Генка запрыгал вокруг Кольки.
— Не знаешь? — теперь уже на всю улицу кричал он. — Не знаешь, а суешься. А мой папа без работы, первая скрипка без работы, и оркестранты кто куда разбежались.
Из противоположного дома с тревожным любопытством выглянула женщина с маленькими сверлящими глазками на узком лице. Она в разные стороны повела носом и, не найдя ничего серьезного, с неудовольствием прихлопнула калитку.
— Не маши, как мельница, — решительно заговорил Колька, заслоняясь рукой, — не пугай людей. Веди меня к отцу.
Генка сразу снизил голос и обессилено опустил кастрюлю.
— К отцу? Ябедничать хочешь? Так ведь и хлеб я не брал и ножку не подставлял… Я хочу сказать, случайно…
— Случайно? Не подставлял? Хлеб не брал? Ишь, как быстро забыл. Сам ел и давился, а теперь не помнишь, — усмехнулся Колька. — Довольно, хватит. Веди, мне с твоим отцом поговорить надо.
— Значит, ябедничать не будешь?
— Опять двадцать пять… Эх ты, чудо-юдо рыба-кит, веди! Боится, а еще об этом… об искусстве спорит.
— Ладно, Коль, я тебе верю. Давай сведу к отцу и за капустою слетаю, а то дома такая музыка поднимется. Есть-то нечего. Пошли.
Они направились к дому.
…Долго говорил Колька со старым музыкантом.
Сперва старик не хотел слушать его.
— Зачем ты пришел, мальчик? — в десятый раз спрашивал он. — Подумай, не много ли ты берешь на себя, собираясь выступить в роли защитника искусства. Иди лучше и поиграй с Генкой в снежки и не морочь мне голову.
— Я не морочу голову, — упрямо стоял на своем Колька, — никого я не думаю защищать. Вы не работаете и надо, чтобы знал об этом дядя Остров. Идемте со мной в ревком. Я сам слыхал, как дядя Остров мылил шею Настину за то, что он отобрал мебель и картины у одного музыканта для красного уголка. Не верите?
Через час они вдвоем вошли в здание ревкома.
Глава 22. Нужна ли музыка?
В коридоре ревкома было много народу. Колька подтолкнул Генкиного отца и, указывая на Острова, прошептал:
— Вот он.
Старик нерешительно подошел к Острову.
«Я все выскажу, — решительно подумал он, — все, что накопилось за это время. Я не молу молчать: искусство гибнет».
— Я хочу сказать… — начал он, — будьте добры, ответьте мне: вам, то есть вашей власти, нужна музыка? Музыка Глинки, Мусоргского, Чайковского?
Остров молча слушал, не спуская с него воспаленных глаз.
— Я хочу знать, — продолжал скрипач, — прошу вас, ответьте мне, правда ли, что революция все старое дотла уничтожит и создаст новое, свое. Я имею в виду искусство… Мне говорили, чтобы я свои мысли не высказывал, что вы, большевики, сочтете мои слова за оскорбление, но я не могу молчать. Я должен задать вам этот вопрос. Простите… — и он отступил на шаг.
Кольку охватили сомнения. Хорошо ли он сделал, что привел сюда старого музыканта? Но теперь уже ничего не поделаешь.
Генкин отец растерянно смотрел на утомленные лица красноармейцев, моряков, рабочих, рыбаков. В глазах у многих он прочел сочувствие, в некоторых — недоумение. Кое-кто смотрел осуждающе.
Низкорослый, плотный молодой матрос с широким грубоватым лицом, которому этот разговор мешал обратиться к Острову, небрежно сказал:
— Не до музыки, сейчас, дядя.
Все повернулись к нему, повернулся и Остров. Сердце у Генкиного отца сжалось…
Вот оно, началось… Никто его не поддержит. Выживший из ума старик послушался какого-то мальчишку, сопляка. Где он? Вон стоит, потупив глаза. Уши бы ему хорошенько надрать…
Колька стоял растерянный. Ему почему-то казалось: все знают, что он привел в ревком музыканта. «И зачем я это сделал?» — думал он.
— Так-то, — авторитетно повторил матрос и повел могучими плечами.
— Почему же так? — спросил Остров. — Не совсем понятно.
Матрос под его спокойным, испытующим взглядом слегка замялся, потом решительно заявил:
— Я не против этих граждан. Чайковского или других, только не до них сейчас. Авральное дело. Беляки под Герасимовкой, захватили Чернышовку, рвутся к Гремячему. — И, оборачиваясь к музыканту, добавил: — Ты не обижайся, дядя, не то сейчас время, чтобы слушать музыку. Революция — это, брат, не фунт изюма.