Женщина, хотя и сомневалась в том, что Нина Афанасьевна говорила правду, все же обругала Кольку.
Колька ушел, удивляясь наглости Шинделихи.
Невеселые мысли одолевали его. Как узнать, где находится стекло?
Размышляя так, он услышал переливчатую соловьиную трель.
Колька оглянулся. В кустах сирени у небольшого домика кто-то зашевелился и опять зазвучал красивый свист.
— Жорка! — обрадовался Колька. — Выходи, слышь, Жорка, выходи. Я все равно тебя узнал.
В кустах послышалось дребезжание жестяной посуды. Потом выглянула измазанная физиономия Жорки. Затем показался и весь он, обвешанный кастрюлями и чайниками.
Приятели устроились под кустами. После того, как все новости были исчерпаны, Колька спросил:
— Куда идешь, заяц-кролик? Чего не заходишь в школу?
— Рад бы, да некогда. Владькиной матери таз и чайник несу, отец починил. Да боюсь — не обманула бы. Тридцать рублей с нее, а она всегда меньше платит, такая уж. А отец мне порку за это…
Кольку осенила мысль:
— Хочешь, я за тебя отнесу?
— А деньги?
— Сполна получу.
Жорка вскочил:
— Давай!
— Снимай с себя все, чтобы по-всамделишному.
Колька нацепил на себя связанные ремнем два медных чайника, ведро, таз и вымазал лицо пылью, добавив немного сажи с посуды. Теперь его нельзя было узнать. Еще раз переспросив, что принадлежит Нине Афанасьевне, он направился к дому.
— Не забудь, — напутствовал его Жорка, — тридцать рублей и ни копейки меньше.
— Ладно, — отозвался Колька и, набрав побольше воздуху, затянул, подражая Жорке:
— Кому чинить-паять, кому лудить! Кому чинить-паять, кому лудить!
Колька кричал, посуда гремела — в общем, шум был поднят знатный.
— Эй, мальчик, мальчик! — позвала его из окна Нина Афанасьевна. Но Колька, будто не слышал ее, шел дальше и еще сильнее надрывался.
— Ты что, с ума сошел? — разозлилась она. — Неси мою посуду.
— Иду, иду, хозяйка!
— Да не ори ты, олух царя небесного. Не глухая, слава тебе, господи.
Придирчиво осмотрев на крыльце таз и чайник, Нина Афанасьевна неторопливо удалилась в комнату за деньгами.
Колька сразу же прикрыл дверь и, свалив на пол всю посуду, сунулся в одно, другое место. В кладовке, под лестницей, присыпанные соломой, лежали стекла.
— Ты куда полез? — подозрительно спросила вошедшая с деньгами Нина Афанасьевна.
— Крышка укатилась с чайника, тетенька.
— Ишь ты, крышка… Бери двадцатку и уходи.
— Отец наказывал тридцать.
— То он наказывал, а то я даю. Иди с богом.
Но Колька и не собирался уходить.
— Как хотите, тетенька, а я не уйду, пока не отдадите всех денег, — и он присел на ступеньку.
Шинделиха со злостью достала еще десятку.
— Ладно. Бери. Да отнеси отцу еще один чайник — ручка отскочила. Передай: велела, мол, мадам Шиндель поправить. За те же деньги.
Захватив посуду, Колька не чуя под собой ног, выскочил на улицу.
Итак, стекла найдены.
Глава 17. Обида Каланчи
Каланча, отряхиваясь от воды, вылез на берег. Сегодня он на славу выкупался, даже тело покрылось пупырышками. Наклонив набок голову, Вася зажал ладонью ухо и запрыгал на одной ноге.
Потом, звонко похлопав себя по груди, прилег на белый теплый песок и с наслаждением вытянулся.
Так он лежал, грелся, ни о чем не думал, добродушно наблюдая за чайками, охотившимися за рыбой.
Каланча скучал. Он привык к Кольке, Наташе и даже Генки ему не хватало. То ли дело — были бы они сейчас вместе.
Конечно, беспризорники тоже «дружили» между собой. Только как? Обворуют кого-нибудь и делятся. Грызутся меж собой.
Иное дело Колька и Наташа. У них по-другому. Комнату отремонтировали, печь уложили. Это не то, что воровать или драться.
Каланча улыбнулся приятным воспоминаниям и с присвистом далеко плюнул. А зря Колька отказался от компаса.
Вася достал из брюк компас. «Владьке я его не отдам, лучше заброшу на крышу».
Каланча загрустил. Плохо одному быть, невесело.
Он оделся и направился к заброшенной даче.
Шел он сюда не ради праздного любопытства. Каланча не любил тратить время напрасно. Еще позавчера Вася заметил на входных дверях пустующего дома внушительные медные ручки.
Они его и привлекли. Он обошел здание, удивился, что у заросшей клумбы лежат доски; в прошлый раз их не было. Никого не увидев, самодельным ножом начал отвинчивать шурупы. Пришлось немало повозиться, но ручки были хороши и стоили этого. Тяжелые, медные, именно такие, какие, он считал, должны находиться на двери новой школы.