И она ушла, не сказав мне ни единого слова на прощанье... Я винил себя и снова лез из кожи вон, чтобы быть правильным. Ведь если бы я был хорошим, меня бы не бросали?
А потом, когда мне уже исполнилось девять, ты привёл в дом Риту…
Дикая, зашуганная… С большими черными горящими глазами и растрёпанными волосами. Такая смешная, она была похожа на маленькую цыганку. Этот невиданный зверёныш смотрел на меня исподлобья, и я отвечал ему тем же. Каково же было моё удивление, когда ты сказал мне, что это чучело с этого дня становится моей сестрой, и мол я должен за ней присматривать, так как она была на три года младше меня.
Ты, наверное, в жизни не думал об этом, но мне понравилось… Понравилось присматривать за ней. Мне вдруг стало казаться, что её может кто-то обидеть. А она, хоть и побаивалась меня, все время была под боком, рядом…
Зачем ты отнял их у меня?! Отнял всех!
Откуда тогда мне было знать, что Рита жалась ко мне лишь из-за того, что боялась тебя?! Она ведь не могла мне ничего сказать!
И почему теперь я виню себя в твоих грехах?! Почему каждую ночь мне снишься ты, вместе с грязью, отмывающий с пола кровавые пятна?!
Ведь мама никогда бы не оставила меня!
И почему я не могу приближаться к тому чёртову пруду?! Потому что вижу сквозь толщу мутной воды очертания тонких рук, тянущихся ко мне, и бледное лицо утопленницы.
Она была так добра ко мне!..
И почему каждую грозу, где бы я ни был, меня преследует тощая тень немой девочки? И жуткий лай сторожевых псов?
Ей было некуда бежать!
У Риты была прекрасная улыбка: живая и яркая. Она не умела говорить, потому что не слышала ничего, но я, тот, что всегда сторонился незнакомцев, хотел понимать её. Помню, как первый раз отвёл её в парк развлечений. Помню тот огромный ком сладкой ваты, который она с восторгом вертела в руках, боясь к нему прикоснуться.
А вечером, девчонка так быстро жестикулировала, что я едва мог её понять. Она казалась мне забавным, неземным существом.
Только месяц спустя, когда я уже успел привязаться к ней, я её потерял.
Я не мог уснуть в тот ужасный дождливый вечер. Небо заволокли свинцовые тучи, сквозь которые не мог пробиться ни один луч заходящего солнца. Лил дождь, и ты закрылся в своём кабинете, сославшись на работу. А я не мог уснуть и шёл к Рите. Это солнечное нечто никогда не любило дождь... Он стирал улыбку с её лица, и за это я не любил его тоже. Мне нравилось, когда она улыбалась.
Я не успел. И мне врезался в память мокрый от дождя пол... Открытая форточка... Занавески, спущенные вниз со второго этажа...
И я видел её дрожащую от холода фигуру... Я мчался за ней босиком по мокрому газону и скользил, и падал, пачкаясь в грязи, и снова вставал. Я орал, срывая голос, звал её, но она не могла меня слышать!
И мой собственный вой оглушил меня, когда всего в пяти метрах от меня твои жуткие черные твари рвали её на куски! Питбули с рыком и визгом вгрызались в худощавое тельце! И я бросился бы за ней, если бы не твоя рука, схватившая меня за шкирку! Ты отозвал их, конечно же, слишком поздно... Она уже не дышала...
И я всю жизнь цеплялся за твою руку, потому что кроме тебя у меня никого не было!
А ты умер рано. Лишь спустя несколько лет после смерти Риты. И только после твоей смерти, разбираясь в вещах, я нашёл те проклятые дневники. И я знаю, что зря тогда всю ночь просидел за чтением, перелистывая пожелтевшие страницы со старыми записями.
Теперь я знаю, что ты убил их. Убил лишь за то, что они тебя не любили. Маму, няню, Риту...
Все они появились в твоей жизни не случайно, и ушли тоже. Всеми ими ты восхищался! Но в восхищении не было теплоты, все они были для тебя лишь вещью! Ты хотел, чтобы тебя любили, но никогда не любил сам. Ты даже меня в своих дневниках описывал холодно и сухо, как красивую, фарфоровую куклу.
...«Она хотела уйти и забрать с собой сына. Я не должен был дать ей сбежать!
Пока бежала - опрокинула горшок с орхидеями»...
...«Я оставил на память шарф. Мальчишка должен был скоро вернуться. Пришлось спрятать её в пруду»...
...«Неблагодарная, не понимает, откуда я её вытащил, боится. Не сбежит».
Людей ты ценил не больше, чем свои драгоценные цветы, отец.
И я, трясясь от нахлынувшего гнева, кладу эти чёртовы фиалки к твоему надгробию.
Как же я себя ненавижу…
Я слеп.