Он подошел к мельнице, когда Ольга в одиночку пыталась сдвинуть заклинивший жернов. Ее спина была напряжена, а мощные ягодицы, обтянутые простой тканью, живописно колебались в такт ее усилиям. Он наслаждался видом пару секунд, прежде чем отвлечь ее.
— Эй, мельничиха! — крикнул он, останавливаясь в дверях. — У тебя на лице сейчас написано целое сказание о скуке. Так о чем твоя молчаливая сага, Ольга? О тяжести жернова или о легкости звезд?
Он видел, как она напряглась, но в глазах мелькнул интерес.
— Ты странный.
— Это потому что я слушаю не только слова, но и тишину, — он облокотился о жернов, сократив дистанцию. — И в твоей тишине гуляет ветер тоски.
«Ане с ее детской тоской нужен был Хогвартс, — подумал он. — Этой, с ее женской силой, нужно что-то темнее. Запретный плод. Что-то, что сильнее ее самой».
— Я много чего знаю, — продолжил он вслух. — Например, знаю историю об одном бессмертном. Не призраке, нет. Существе из плоти и крови, но холодной, как мрамор, и твердой, как сталь. Он мог бежать быстрее оленя и останавливать руками повозку на полном скаку. Жил он в мрачном замке в чаще леса со своей… семьей. Такими же, как он.
Ольга фыркнула, скрестив руки на груди, но слушала.
— Звучит, как сказка для запуганных детей.
— А вот и нет, — Алекс усмехнулся. — Самое интересное началось, когда он встретил самую обычную, смертную девушку. Хрупкую. С запахом крови, что сводил его с ума сильнее любого вина. Он должен был ее убить. Он был создан для этого. Но вместо этого… он влюбился. Представляешь? Вечность, и вся она вдруг стала вращаться вокруг одной хрупкой, мимолетной жизни.
Он подошел вплотную, понизив голос до интимного, опасного шепота.
— Его главной борьбой стала не охота, а борьба с самим собой. С желанием впиться ей в горло. Каждое прикосновение к ней было для него и раем, и адом. Потому что он знал — однажды его демон может победить. И он умрет от ее запаха, от ее тепла, от самого звука ее сердца.
Ольга замерла, ее насмешливый взгляд сменился глубокой заинтересованностью. Ее губы чуть приоткрылись.
— И что же? Он… он укусил ее?
— Нет, — Алекс покачал головой, его губы оказались в сантиметре от ее уха. — Он защищал ее. От других, более голодных тварей. От самого себя. Он стал ее тенью, ее проклятием и ее единственным спасением. Хочешь узнать, чем все закончилось?
Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Так начался их ритуал. Алекс приходил, помогал с умеренно тяжелой работой (он уже научился делать это, не выглядя смешно), а затем продолжал свою мрачную сказку о бессмертной страсти. Он видел, как под его словами тает ее упрямая броня, как в ее глазах зажигается тот самый опасный огонек. Она влюблялась не в него, конюха. Она влюблялась в иллюзию, которую он ей дарил.
И вот однажды вечером, когда он сделал вид, что уходит, ее пальцы дрогнули и схватили его за запястье.
— Хочешь посмотреть, откуда звезды видны лучше всего? — ее голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.
Она провела его по скрипящим ступеням на чердак мельницы. Воздух здесь был густым и сладким от пыли и старого зерна. Лунный свет пробивался сквозь щели в досках, освещая витавшие в воздухе частички мучной пыли. Звезды сверкали в этих узких прорезях, как алмазы на черном бархате.
Едва дверь захлопнулась, Алекс почувствовал, как дрожит ее рука. Вся ее показная сила испарилась, оставив лишь робость.
«Сломалась», — констатировал он про себя.
Он медленно, давая ей возможность отступить, прижал ее ладонь к своей груди.
— Слышишь? — прошептал он. — Мое сердце бьется так же громко, как твой жернов в работе. Но сейчас оно стучит не от силы, а от чего-то другого.
Она не отнимала руку, ее глаза были огромными и темными в полумраке.
— Алекс… я… я не знаю…
— И не надо, — он наклонился и коснулся ее губ. Легко, едва заметно, словно пробуя на вкус ее неуверенность. Он отыгрывал «монстра», который борется с собой. — Позволь мне показать.
Ее ответный поцелуй был несмелым. Но когда его руки скользнули под ее одежду, она издала тихий стон. Его ладони жадно нашли ее пышные груди, тяжелые и налитые, едва умещающиеся в руках. Большие тугие соски уже затвердели от его прикосновения. Он сжал их, и она вцепилась пальцами в его рубаху.
Он был мастером, соскучившимся по холсту. И теперь, с безжалостным терпением охотника, он принялся раскрывать ее. Его губы не спеша исследовали каждую новую территорию — изгиб шеи, впадину ключицы. Он с наслаждением погрузил лицо в ее грудь, вдыхая ее запах, кусая и лаская ее чувственные формы, заставляя ее стонать все громче.