Он не ответил сразу. Он смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, и впервые за долгое время был абсолютно честен с самим собой.
— Потому что мне впервые в жизни стало… не все равно, — он усмехнулся, словно сам удивился своим словам. — В моем мире я менял декорации, когда мне становилось скучно. Новые города, новые люди… А здесь… Здесь мне впервые захотелось, чтобы декорации остались целы.
Он перевел взгляд на нее.
— Чтобы завтра утром было куда спуститься на завтрак. И с кем поспорить.
Тишина, повисшая между ними, была неловкой и одновременно невероятно комфортной. Кайена не отвела взгляд. Она просто смотрела на него, и в глубине ее глаз он увидел не королеву и не противника, а просто женщину, которая только что услышала то, чего совсем не ожидала.
Глава 40
Стена и мост
После той ночи у камина что-то неуловимо изменилось. Их словесные дуэли не прекратились, но из них исчезла былая злость. Теперь это была скорее разминка для ума, привычка, от которой ни один из них не хотел отказываться. Они стали проводить вместе больше времени — не только в библиотеке, но и на стенах замка, в конюшне, обсуждая все на свете, от устройства арбалета до глупых деревенских сплетен. Алекс впервые в жизни не чувствовал необходимости играть. Он просто был собой. И ему это нравилось.
Именно поэтому удар оказался таким болезненным.
Они сидели в ее кабинете, и Кайена разбирала отчет Рагнара о пленных бандитах.
— Четверых повесить на воротах в назидание, — ровным голосом диктовала она писцу. — Остальных — в каменоломни. Пожизненно.
Алекс, до этого молча наблюдавший, нахмурился.
— Повесить? Пожизненно? Это же просто наемники. Им заплатили — они пришли. Они даже не ваши враги.
Кайена медленно подняла на него взгляд, как человек, которого отвлекли от важного расчета.
— Любой, кто поднимает меч на мой замок, — мой враг. И наказание должно быть таким, чтобы другим не хотелось повторить их ошибку. Это называется «устрашение», сказочник. Практичная вещь.
— Это называется «жестокость», — возразил он. — Они сдались. Вы могли бы просто выпороть их и выгнать. Или обменять.
На ее губах появилась холодная усмешка.
— Ах, да. Я забыла. Ты же у нас специалист по театру и морали. Ты считаешь, что война — это игра с бочками и криками. Но здесь, Алекс, настоящая жизнь. И в ней есть кровь. Легко быть милосердным, когда за тебя сражаются и умирают другие, не правда ли?
Ее слова ударили наотмашь. Она не просто упрекнула его — она обесценила его единственный реальный вклад, снова низведя его до роли бесполезного шута. Вся та близость, что возникла между ними, рассыпалась в прах.
— Знаешь, в чем твоя проблема? — он встал, и его голос звенел от сдерживаемой ярости. — Ты так боишься показаться слабой, что превратила жестокость в свою религию.
— Это не жестокость. Это сила.
— Нет! Это страх! — выкрикнул он. — Ты построила эти стены не только вокруг замка, но и вокруг себя! Ты прячешься за своим титулом, за своей властью, за своим сарказмом, потому что до смерти боишься хотя бы на секунду стать просто женщиной! Уязвимой, живой, настоящей!
Ее лицо побелело. Она вскочила, опрокинув стул.
— Женщиной⁈ — прошипела она, и ее глаза потемнели от гнева. — Ты смеешь говорить мне об этом? Ты, который видит в женщине только очередной трофей? Ты, который даже не знаешь, что такое «настоящее»⁈
Она подошла к нему вплотную, глядя ему прямо в глаза с откровенной ненавистью.
— Ты говоришь о чувствах? Что ты о них знаешь? Для тебя все — это просто игра! Очередная история! Очередная баба из деревни, которую можно использовать и выбросить! Ты думаешь, я не знаю⁈ Ты коллекционер, Алекс! Ты собираешь бабочек, ломаешь им крылья и прикалываешь к своей доске, чтобы любоваться! Ты не способен любить! Ты способен только брать!
Оба замолчали, тяжело дыша.
— Пошел вон, — тихо, но с абсолютной властью в голосе произнесла она.
Алекс молча развернулся и вышел, с силой хлопнув за собой тяжелой дубовой дверью.
Следующие несколько дней замок погрузился в ледяную тишину. Они избегали друг друга. Алекс целыми днями пропадал в конюшне, с ожесточением чистя стойла, находя спасение в тупой физической работе. Он готов был делать что угодно, лишь бы заглушить голос Кайены в своей голове. Он не пытался ни с кем говорить, на все вопросы отвечал рычанием.
Кайена стала такой, какой ее знали до его появления. Холодной и отстраненной. Она отменила вечерние рассказы, перестала появляться в саду. Слуги шептались, что по ночам она не спит, а ходит по пустым коридорам, как призрак.