с Будылиным. Они познакомились на презентации нового пивного брэнда.
Пол и его коллега из торговой компании, уютно устроившись на диванчике в
дальнем конце банкетного зала, вели, уже навязший в зубах спор по поводу
клипа. Оба горячились. И тут коллега вдруг заметил в толпе гостей
Будылина.
- Вот лучший креативщик всех времен и народов, - обрадовался
оппонент Пола. - Пусть он нас и рассудит.
Было в этом Будылине что-то такое, что сразу располагало к себе. Но
сформулировать, вот так прямо, что именно, Пол бы не смог. Скорей всего,
располагало все сразу - и открытое лицо, и дорогой, но не броский галстук, и
особенно манера говорить - произносить фразы не сразу, а как бы
взвешивать их мысленно, прежде чем они станут достоянием чужого слуха.
Самый простой способ расположить человека к себе - улыбаться.
Собаки виляют хвостом, кошки трутся о башмак, а люди улыбаются.
Будылин ни разу не улыбнулся, когда его знакомили с Полом, и было в этом
нечто основательное, что уже стало редкостью по обе стороны океана.
- Вы, господа, зациклились на чудесных свойствах вашего продукта, -
сказал Будылин, выслушав доводы спорщиков. - А что, если сделать упор на
его чудесном происхождении. Ваш товар еще никто не пробовал, а вы уже
утверждаете, что он хороший. В этом, на мой взгляд, ваша ошибка. Ведь у
нас в России "по уму", то есть по свойствам, только "провожают", а
встречают-то "по одежке", то есть по происхождению. Вот над этим нам
надо подумать.
Говоря "нам надо подумать", Будылин как бы уже соглашался, на еще
не произнесенное вслух, но уже созревшее в уме Пола предложение,
передать ему всю рекламную кампанию "энджи-колы", и Биленко не
замедлил высказать его вслух.
- Это вам обойдется в сто зеленых "штук", - сказал Будылин.
- Вы имеете в виду сто тысяч долларов? - спросил на всякий случай,
наученный горьким опытом американец.
- Вот именно, - ответил Будылин, и впервые за весь вечер улыбнулся.
Говорят богатый еще тридцать лет после того, как разориться,
чувствует себя богатым, а бедный еще тридцать лет после того, как
разбогатеет, чувствует себя бедняком.
Когда-то Муханов был очень богат, не как Аристотель Онассис,
конечно, а по советским масштабам, как, скажем, директор колхозного рынка
или товаровед крупного универмага. У него была очень приличная квартира
на Покровке, доставшаяся ему от деда - директора крупного научно-
исследовательского института, полдачи в Кирсановке - от бабушки -
малоизвестной, но красивой балерины и черная "Волга", которую ему
подарил отец - главный инженер одной из строек последних пятилеток. Дома
у него была хорошая коллекция старых русских картин, бронза, столовое
серебро и китайские вазы.
Сам Муханов никогда ничего не наживал, от трудов праведных, как
известно, не наживешь палат каменных, а ловчить он считал ниже своего
достоинства. Всю жизнь он числился то истопником, то дворником, а на
самом деле только и делал, что играл по крупному на бильярде. Бывало,
проиграется в пух и прах, заложит в ломбарде бронзу или серебро, а через
неделю, глядишь, и отыгрался, и еще в прибытке - ужинает в "Метрополе",
слушает оперу в ложе Большого театра, в Столешниковом покупает
чернобурку какой-нибудь даме.
Широкий был человек, не жлоб какой-нибудь на "мерсе", которых
ныне развелось, как собак нерезаных. Ну, да что с них взять, им еще тридцать
лет маяться, прежде чем они ощутят себя людьми. А у Муханова было все с
рождения, ему никого не нужно было расталкивать локтями, чтобы
пробиться к корыту, никого не нужно было сдавать, мочить, чтобы получить
какие-то материальные блага. Он был чист, как ребенок и щедр, как принц, и
потому вокруг него вертелось много всякой сволочи, всегда готовой
услужливо стряхнуть с пальто несуществующую пылинку и поднести
спичку.
А Муханову все был нипочем, он давно уже был тем, что про него
рассказывали в бильярдной в парке Горького. Даже когда удача вдруг
отвернулась от него, он и глазом не моргнул. Первым звонком был крупный
проигрыш одному кавказцу. Муханов по своему обыкновению заложил
бронзу, но прошла неделя, другая, а он так и не смог отыграться, и тогда он
заложил столовое серебро, и снова проиграл.
Так он постепенно спустил все свои ценности вплоть до уже порядком
обшарпанной "Волги", но и этого оказалось мало. Следующим номером
печальной программы был проигрыш московской квартиры.
В конце концов, он остался на даче в Кирсановке, без копейки денег,