обсушит и ты доволен.
Сто лет назад тут, где теперь поселок, были одни еловые леса да
болота. Ближайшее жилье располагалось за речкой - барская усадьба, где
некогда мучительно переживал период полового созревания великий поэт.
Потом всю землю в округе купила богатая вдова и меценатка
Кирсанова. Ее муж помимо нескольких магазинов владел еще и роскошными
банями, куда любили хаживать писатели, художники и актеры. Сама
Кирсанова тоже не была чужда искусству, в молодости она играла в театре
служанок. Вот она и задумала построить здесь дачи и сдавать их творческой
интеллигенции, и даже договорилась со своим старинным приятелем -
министром путей сообщения, чтобы вблизи поселка был полустанок.
Богема жить колхозом не захотела, из людей, близких к искусству, дачу
в поселке снимал только бухгалтер Румянцевского музеума. В остальных
домах жили чиновники средней руки.
После революции поселок стал вотчиной Большого театра. Рядом со
скромными домиками тщеславной банщицы выросли терема теноров,
чертоги дирижеров и шале балерин. Летом из распахнутых настежь окон
лились волшебные звуки кларнетов, скрипок и фортепьяно. По вечерам на
открытых верандах слышался смех небожительниц и звон бокалов. На
эстраде у пруда Нейгауз играл мазурки Шопена и пела Нежданова. Об этом
золотом времени сейчас напоминают только названия улиц - Рубинштейна,
Глинки, Шаляпина...
Тенора и балерины как-то незаметно растворились в массе
родственников. Дачи и участки великих делились сначала между прямыми
наследниками, потом между отпрысками наследников, и так до тех пор, пока
не теряли своей дачной привлекательности, и не превращались просто в
жилье для рабочих и служащих.
Эти уже жили здесь постоянно, возводили русские печи в летних шале,
обзаводились мелким рогатым скотом, копали огороды. На работу ездили в
Москву, благо до города рукой подать, а по выходным устраивали у пруда
гулянья с водкой, закусками и песнями под гармонь, которые часто
заканчивались мордобоем.
Новые времена здесь начались задолго до перестройки: сначала поле
между поселком и бывшей барской усадьбой облюбовали торговые
работники. Дачи директоров магазинов, товароведов и заведующих складами
до сих пор поражают своей аскетичной архитектурой. Один весовщик с
овощной базы построил себе огромный дом наподобие лабаза, всего с тремя
окнами, а продавец из Елисеевского - нечто вроде силосной башни.
Когда в поселке появились "новые русские", свободных земель по эту
сторону железной дороги уже не было, и они стали осваивать леса по ту
сторону. Их виллы с бассейнами и теннисными кортами составили как бы
отдельный поселок с тем же именем. Кто-то из местных окрестил его Санта-
Барбарой, но другим это показалось слишком сложным и они называли его
просто Новой Кирсановкой.
К тому времени только немногие аборигены имели работу в городе, а
"новые" предпочитали нанимать иногородних и даже иностранцев. Один
нефтяной король брал в охрану только китайцев, а алюминиевый магнат
уборщиц и кухарок выписывал аж с Филиппин.
Во время войны немцев остановили в десяти километрах от поселка. А
вот от безработицы и пьянства спасти его не удалось, впрочем, никто и не
спасал. Аборигены старого поселка вымирали, как во время эпидемии, на
смену им приезжали другие люди, переселенцы, беженцы и бог весть кто
еще.
Это были странные люди без роду и племени, без биографий, без имен
и даже без лиц. То есть какие-то биографии у них, конечно, были, но они
никого не интересовали, похоже, что даже самих приезжих. На вопрос "вы
чьи?" они недоуменно пожимали плечами. Имен их тоже никто не знал, да и
не хотел знать - много их тут понаехало, всех запоминать - много чести.
Одного аборигены звали Тот, Который в Кожаной Кепке, другого - Тот, Что
Заикается. А, что касается лиц, то для местных они все поначалу были на
одно лицо, как китайцы из охраны нефтяного короля.
Кое-кто, однако, был из ряда вон. Таких побаивались, и смеялись над
ними. И в этом был некий магический смысл, сохранившийся у людей в
подсознании с тех времен, когда смехом защищались от порчи. Больше всего,
конечно, местные насмехались над Клюкой. Это была большая и, наверно,
еще не старая баба, которая одевалась во все черное и ходила всегда с
палкой. Никто не знает, как ее звали на самом деле, откуда она взялась в
поселке, и, каким образом заняла бывший дом печника Евдокимова на улице
Глинки. Нет, конечно, чиновник, который оформлял на нее дом, знал, но