- Но ведь вас никто не заставлял останавливаться, вы даже не видели,
кого сбили, думали - собаку.
- И в этом я тоже не уверен.
- Тогда зачем вы меня разыскали?
- Мне и самому это пока неясно, впрочем, наверно потому, что мне, как
профессионалу, интересно делать какие-то необычные вещи. И потом, я
собираю людей похожих на кого-то из знаменитостей.
- Ну, тогда давайте фотографироваться. У меня за всю жизнь было
только три фотокарточки. На одной я с нашей поварихой - это, когда она
сыну подарила аппарат, он всех на кухне щелкал, на другой - мы c Витькой
за шахматами. У него были настоящие шахматы, ему их вручили за победу
на каком-то турнире. Он очень хотел стать настоящим гроссмейстером, как
Карпов, но ему не с кем было играть. Он ко всем приставал, чтобы с ним
сыграли, но кому охота проигрывать. Более или менее прилично играл
только учитель истории, но он, пару раз проиграв Витьке, не захотел больше
с ним играть, потому что какой он выходит педагог, если какой-то
мальчишка может обставить его в шахматы. Вот Витьке и приходилось
играть с Карповым, то есть не с самим, конечно, а с портретом, причем
Витька всегда проигрывал, что и понятно, потому что Карпов все-таки
гроссмейстер.
Однажды старшие ребята украли у него шахматы, чтобы купить себе
вина. Витька нарисовал клетки на картонке и вылепил фигурки из хлеба, но
крысы съели фигурки. Тогда я вырезал ему фигуры из дерева, и он из
благодарности, заставлял меня играть с ним в шахматы каждый день. Вот
тогда нас кто-то и сфотографировал для стенгазеты. А еще у меня была
большая фотокарточка всего нашего выпуска.
Только все они сгорели, когда Коля поджег бытовку. Это было в
позапрошлом году в Краснодарском крае, где мы строили свиноферму. Это
очень смешная история, только карточек жалко. Коля был из местных, а
другой - Аркадий из Самары, он любил хвалиться - и дом-то у него с
колоннами, и обстановка вся из красного дерева, и машина с кондиционером,
и кот какой-то голубой, а у Коли была только собака. Зато, если ему верить,
это была необыкновенная собака, она не только газеты с почты приносила,
но и водку из магазина. Аркадий обижался и говорил, что его кот ходит в
унитаз и спускает за собой воду. И так они спорили, чье животное умнее, и
доходило до того, что они хватали друг друга за грудки. Однажды Коля
доврался до того, что его пес сам поднимает телефонную трубку, и лает в нее
три раза, когда хозяев нет дома. Все понимали, что это он нарочно говорит,
чтобы позлить Аркадия, ведь у него и телефона-то не было, и Аркадий знал,
что это пустая болтовня, но он так рассердился, что бросился на Колю, и
задушил бы его, если бы бригадир не вступился. Аркадий вроде бы остыл, а
на утро поджег бытовку и ушел. Мне, кажется, не было у него никакого дома,
и кота тоже не было.
Фотограф как будто решил воздать Туристу сторицей за утраченные
реликвии. Одних крупных планов было нащелкано наверно на целый альбом,
а еще кадры с рубанком у верстака, с молотком на стропилах, за столом с
кружкой в цветочек... Турист не зажимался и не позировал - на всех кадрах
он оставался самим собой.
Все восприняли съемку, как забавный аттракцион, и фотографу
пришлось наделать кучу лишних снимков, на которых запечатлелись и
красавица Анюта с веточкой сирени в волосах, и братья Сдобниковы, и все
вместе, включая Будылина с высунутым языком.
А, между тем, на другом конце поселка империалист и сектант Биленко
улаживал свои сердечные дела.
Никто Свету Караваеву в церковь за руку не тянул - сама пришла. Отец
у нее был убежденный атеист и коммунист до мозга костей. До того, как
рухнула советская власть, он работал инструктором в райкоме партии. После
катастрофы, так он называл перестройку, он, в отличие от своих коллег, не
стал приспосабливаться к новым обстоятельствам, не пошел работать в
коммерческие структуры, куда его звали товарищи, а ушел на пенсию.
Целыми днями он сидел у телевизора, смотрел новости по всем каналам, и на
чем свет стоит костерил американцев, которые были виноваты во всех
несчастьях его бедного и доверчивого народа.
Мать, может, и догадывалась, что кто-то кроме американцев, всем, что
происходит, управляет, но никогда бы не осмелилась высказывать свои
взгляды. А Света была как мать, ну может быть немного как отец, когда дело
касалось происков империалистов.
Больше всего, однако, она боялась экзамена по математике. Не то,
чтобы она была дура набитая, просто она цепенела при виде математических