вершины старого вяза, и под этим холодным и любопытным взглядом
Будылину стало неловко в одних трусах и в тапочках на босу ногу. Он
вернулся в дом, надел рубашку, брюки, но носков почему-то не нашел и
остался в тапочках.
Спроси его кто-нибудь сейчас, куда и зачем он собрался идти, он,
пожалуй, и не смог бы ответить внятно. Он знал только то, что кто-то
нуждается в его помощи и нельзя медлить. Хорошо бы иметь при себе какое-
нибудь оружие, хотя бы кухонный нож, но греметь на кухне посудой не
хотелось, еще проснется жена, станет спрашивать, куда и зачем, а он и сам не
знает. Прихватив в прихожей железный совок для мусора, Будылин
решительно выскочил в сад, и остановился в растерянности. Ему показалось,
что Луна смотрит на него зло и насмешливо, и от этого от его решительности
не осталось и следа.
"Что делаю я здесь в саду, среди ночи, в тапочках и с дурацким совком
в руках, жалкий и смешной, как козявка, которая пытается выбраться из
стакана по отвесной стеклянной стене?" - вдруг пришло ему в голову, и вся
охота спешить кому-то на помощь мигом прошла.
"А никакого крика и не было, послышалось во сне, а, может -
электричка или какая-нибудь ночная птица... - успокаивал он себя,
укладываясь спать. - Это все погода, то жара, то ливни, кого хочешь выведет
из себя, а тут еще эти мормоны тянут кота за хвост, не подписывают
договор..."
Он уже улегся и накрылся простыней, когда услышал второй крик, и
снова это было вроде бы его имя. Кричали где-то за речкой, там, где в пору
продуктового дефицита жители поселка самовольно заняли земли под
огороды и понастроили хижин из фанеры, картона и всякого хлама. Летом,
особенно в жару, местные мужики сбегали туда от семей, чтобы выпить на
воле. Не обходилось, конечно, без пьяных разборок, но все это были
невинные шалости, по сравнению с тем, что там происходило поздней
осенью, когда урожай был собран и местные жители заколачивали свои
хижины на зиму. В эту пору на огороды часто забредали бомжи и
уголовники, и после их посиделок "дачники" находили весной, обглоданные
лисами или одичавшими собаками трупы.
Вот в это гиблое место и несли Будылина ноги, обутые в домашние
тапочки, среди ночи или лучше сказать ранним утром, и огромная луна со
старого вяза смеялась ему в спину.
Он шел быстро, насколько позволяли ему его шлепанцы, по знакомым
улицам Пришвина, Васнецова и, невесть как, затесавшейся в эту богемную
компанию террористки Веры Засулич.
По мере приближения к огородам, в воздухе все сильнее чувствовался
запах горелой резины, и все явственней слышался зловещий рокот какого-то
мотора. И вот, наконец, перед Будылиным предстала фантастическая
картина: на той стороне речки бульдозер брил землю, сковыривая жалкие
ограды, парники и халупы "дачников". Тут же, среди горящих покрышек,
суетились какие-то люди, они размахивали руками и что-то выкрикивали, и
все это напоминало танец дикарей.
Предводителем племени оказался Общественность. Он чуть не
прослезился, когда увидел Будылина. С неожиданной для своих лет
резвостью он подбежал к нему, пожал руку, и закричал визгливым
старческим голосом.
- Товарищи, не бздим, отстоим нашу землю-кормилицу! Передовая
интеллигенция с нами! - он явно хотел вдохновить свое племя на
решительные действия, но никто из аборигенов и не думал бросаться грудью
на бульдозер.
Пятеро помятых, явно с бодуна, мужиков, готовых отступиться от
земли-кормилицы за стакан водки, недружно крикнули "Ура!", как будто
отмахнулись от назойливой мухи, и продолжили с интересом наблюдать, как
безжалостная машина уничтожает их убогую собственность.
- Забитый народ, - вздохнул Общественность, - о них ноги вытирают, а
им хоть бы что. А вы, извиняюсь, как тут оказались, листовку прочли или
как?
- Кто-то кричал.
- Надо кричать во весь голос, бить в колокола, иначе нас сотрут в
порошок и развеют по ветру. Только вот кричать некому. Вы, то есть,
творческая интеллигенция привыкли кормиться объедками с барского стола.
Вам, извиняюсь ссы в глаза - вы скажете - божья роса.
Общественность был по-стариковски неделикатен и бесстыден в
выражениях. Но Будылина это совершенно не задевало, поскольку он не
относил себя к творческой интеллигенции.
Его разбирал смех - выползти ночью из теплой постели, мчаться по
поселку в шлепанцах на босу ногу два километра, и все только для того,
чтобы участвовать в акции протеста, организованной сумасшедшим
стариком - более нелепую ситуацию трудно себе представить. Нет, тут еще