композиторов приносит соболезнования родным и близким покойного.
- Его больше нет, - сказала Ульяна, - теперь ты свободна. Уже звонили
из Москвы, предлагали турне по городам Китая.
- Разве тебе плохо со мной, что я должна куда-то ехать?
- Ты меня не так поняла, доченька, он умер и развязал тебе руки, теперь
ты можешь петь все что пожелаешь.
- Неужели ты думаешь мама, что можно запретить петь... Это все
равно, что запретить дышать. Никакая клятва не заставила бы меня
замолчать, если бы я могла петь как раньше. Он вложил в меня свою душу, а
потом вынул ее и унес с собой, и теперь уже навсегда. Я буду петь, мама,
когда-нибудь я спою лучшую песню для своего ребенка, а зарабатывать на
жизнь можно и в районном Доме культуры, и еще частными уроками, если
нам не будет хватать денег.
Общественность очень устал, пока тащил канистры с бензином, две
канистры по десять литров каждая - возраст сказывался. Последний участок
пути - от железной дороги до коттеджа Солдатова, он часто останавливался,
чтобы отдышаться и унять головокружение. Можно было, конечно, обойтись
и одной канистрой, но хотелось, чтобы уж наверняка.
Новые хозяева пока не вселились в коттедж, но выгнали оттуда Киру, и
посадили охрану в будке у ворот, но лаз в заборе не заделали.
Протискиваясь через него с канистрами в руках, Общественность на
минуту потерял сознание, но все же нашел в себе силы, дотащить горючее до
павильона.
Он долго сидел у стеклянной двери - отдыхал, потом достал ключ,
который ему оставила Кира. В последнее время она не выходила из дома,
боялась, что те, кто должен был появиться со дня на день, придут без нее, и
просила Общественность покупать для нее продукты.
Они пришли, но не стали с ней разговаривать, а затолкали в машину,
вывезли на какую-то пустую дорогу, и уехали. Она сидела по-азиатски на
корточках, обхватив голову двумя руками, когда возле нее остановился
задрипанный пикап.
- Эй, тетка, тебе куда? - спросил ее молодой улыбчивый шофер.
- Мне бы как-нибудь добраться до города
- Город Лыткарино подойдет?
Она села в машину и укатила, а ключ остался у Общественности, и
сейчас оказался весьма кстати.
Общественность давно задумал спалить этот проклятый дом, который
стал для него символом вопиющей несправедливости. Он никогда ничем не
владел, но думал, что владеет всем, пока к власти не пришли эти ублюдки с
бумажниками туго набитыми зелеными деньгами, с роскошными
автомобилями и пистолетами. Он пытался спасти свою собственность по
частям: сосновый бор, плаун булавовидный, стоянку древнего человека, но
всякий раз терпел фиаско. Все его доносы, петиции, жалобы, акции протеста
вызывали у людей только смех. Его владения катастрофически
скукоживались до ветхого домика со шкафами набитыми пыльными
собраниями сочинений классиков марксизма-ленинизма и трудами
академиков по сельскому хозяйству. Бороться с этим не было сил, и терпеть
это тоже не было сил, и тогда он решил нанести врагу последний удар.
Он открыл дверь и с трудом втащил канистры через зимний сад в дом.
Содержимым одной из них он облил стены и мебель в гостиной, другую он
попытался втащить наверх по винтовой лестнице, но голова у него
закружилась, и он вместе с ней скатился вниз.
Когда Общественность очнулся, солнечный свет уже пробивался сквозь
жалюзи, во дворе слышались мужские голоса. Он лежал под лестницей в
луже бензина, руки, ноги вроде были целы, но давящая боль в пояснице не
предвещала ничего хорошего. Он попытался подняться, но туловище
отказывалось ему подчиняться. Сил у него оставалось только на то, чтобы
достать из кармана коробок и чиркнуть спичкой.
Бригада Сдобникова строила макаронный цех в чистом поле, жили тут
же в вагончиках, вкалывали без выходных, но раз в две недели подавали
автобус, чтобы рабочие могли поехать в город купить себе кое-что из еды,
отправить деньги на родину, присмотреть в магазинах подарки.
Вот и теперь все уехали в город по своим делам, и Петр остался один в
вагончике. Он заварил себе чай прямо в кружке, и уже собирался хлебнуть
горяченького, как дверь открылась и в вагончик вошла пожилая женщина.
Впрочем, назвать ее пожилой язык не поворачивался, лицо у нее было
гладкое, без единой морщинки, только строгий взгляд голубых глаз и седая
прядь, выбившаяся из-под платка, говорили о том, что она уже не молода.
Петру показалось, будто он знал ее всю жизнь, но где они встречались,
и при каких обстоятельствах, он припомнить не мог.