Он третий раз погрозил мне пальцем белой перчатки, чтобы я не решился на глупости.
Затем с упоением оторвал первую страницу рукописи, а все остальное безжалостно бросил в смертельное жерло.
Машина утробно заурчала.
Я стоял, ни жив, ни мертв.
– Какой волшебный миг, – ноздри его трепетали, – Какая скука всю жизнь трястись над собранием! Какое потрясение уничтожить одним махом любимый уникум!
Коллекционер поднес заглавную страницу к огню свечи. Бумага сначала отпрянула, словно живая, поежилась краем листа, затем стала бурой и вдруг вспыхнула с такой жаркой силой, что обожгла лайковую перчатку.
Фанатик разжал пальцы, квадрат пламени стал падать на стол, но вдруг порыв сквозняка отнес его в сторону, прямо к моим ногам.
И я успел! Успел наступить на полоску огня подошвой ботинка, и спасти от гибели узкую полоску бумаги.
Жрец пуризма тем временем закинул голову, выпивая шампанское.
Затем наклонился к торту от Пьера Гарньера в анютиных глазках и сладострастно спрятал в прищуренный рот лепесток от цветка.
Я же незаметно поднял обгоревший клочок.
Через пару минут моя голова вновь оказалась в мешке, после чего охрана отвела гостя вниз и усадила в машину.
Меня отвезли к черту на кулички, на самую окраину Москвы, откуда я добирался домой уже на такси.
Шел снег. Слава Богу, белые хлопья никому нельзя было поджечь.
Когда от огня фонарей в салоне автомобиля становилось просторнее и светлей, я снова и снова – запоем, – читал про себя уцелевшие строчки на спасенном клочке первой машинописной страницы:
Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресл. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по небу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло.Ли.Та.
Дальше набоковский текст обрывала обугленная кайма сгоревшего листа, похожая на ломкий край чернильного крыла траурной бабочки.
1995/2006