Семен Григорьевич почувствовал: он купит картину задешево. А то, что вещь стоящая, он угадал сразу. Превосходная работа итальянского мастера, а чья именно — разберемся позднее.
Квартира была тесная, потолки низкие и кривые.
— Там, на Фрунзенской набережной, должно быть, было получше? — спросил он девочку.
Бледное личико на мгновение осветилось радостным воспоминанием:
— О да, конечно! Там было хорошо!
Девочка бледная, с синячками под глазами, ключицы, лопатки, локотки и коленки — все острое, угловатое, производящее впечатление нездоровья и непрочности…
— Зачем же вы тогда переехали?
Она махнула тонкой рукой:
— Нам бы все равно на двоих такую большую квартиру не оставили… Один добрый человек предложил нам поменяться, пока у нас не отобрали, и денег дал…
— А этот… добрый человек… Он что — теперь в вашей бывшей квартире живет?
— Да… — ответила девочка. — А как вы догадались?
Семен Григорьевич не ответил. Он гнул свою линию:
— Вы говорите — денег дал… И что же они — целы?
Девочка потупилась:
— Да нет… Пока мама болела, мы много в долг брали. А потом когда… — голос ее дрогнул и глаза наполнились слезами. — Когда мамы не стало, надо было заплатить долги.
— Понятно! — Он еще более приободрился.
Нет, Семен Григорьевич не был злодеем, глухим к человеческому горю и страданиям. Но за долгие годы собирательства он привык эти страдания не замечать, закрыть свое сердце для чувств жалости, потому что это могло помешать главному делу его жизни — Коллекции. Ради Коллекции он сам принес немало жертв, можно сказать, загубил свое призвание музыканта, много горя доставил своей жене, а теперь отталкивал от себя сына. Уж если он не считался с близкими, где тут сочувствовать дальним! «Горе человеческое было, есть и будет. Всех счастливыми все равно не сделаешь», — успокаивал он свою совесть и, одержимый страстью, настойчиво домогался преумножения Коллекции.
— Вот картина на полу стоит… Продавать надумали? — бросил он еще одну наживку.
Девочка кивнула.
Семен Григорьевич покачал головой:
— Копия… Даже имени мастера нет. Много не возьмете.
Девочка простодушно подтвердила:
— Да, к нам дядя один уже приходил… У него специальная машинка… Он проверил картину. Тоже сказал: копия…
«Подлец этот дядя!» — подумал Семен Григорьевич, а вслух сказал:
— А как этот дядя выглядел? Низенький, плотный, лысый, вот здесь под ухом здоровая шишка — жировик, когда говорит — плюется, у него меж зубов дырка.
— Да, да, это он.
Семен Григорьевич и сам не сомневался, что это он. Среди московских коллекционеров только он один, бывший моряк Клебанов, обладал переносным аппаратом с инфракрасными лучами — для определения возраста картин.
«Вот шельмец! — подумал о Клебанове Семен Григорьевич, — Он же прекрасно видит, что это подлинник, а говорит — копия… Чтобы сбить цену и надуть детей. Для этого человека не существует ничего святого!»
Испытывая благородное негодование против Клебанова, Семен Григорьевич как-то совсем упустил из виду, что он сам только что, буквально пять минут назад, назвал подлинник копией, причем с той же неблаговидной целью — сбить цену.
— Сколько он вам предлагал… этот… с аппаратом?
— Двести рублей…
— А вы сколько просили?
— Четыреста.
Семен Григорьевич обычно не спешил с покупками. Не ленился пересечь город и во второй раз и в третий… Выжидал, пока нужда в деньгах сделает хозяев понравившейся ему вещи более сговорчивыми. Но на этот раз, узнав, что здесь успел побывать проходимец Клебанов, заторопился. Порадовался, что на всякий случай захватил с собой деньги.
Входная дверь стукнула, и в комнату с авоськой в руке вошел голенастый и длинноволосый парень. Семен Григорьевич представился. Парень коротко назвал себя:
— Евгений.
Выглядел он не очень-то любезным. Внешне был похож на сестру. Но если девочка, судя по всему, обладала спокойным и уравновешенным характером, то юноша был нервен и самолюбив. Это отражалось в некой диспропорции его миловидного лица: правая бровь выше левой, улыбка кривоватая, на щеке дергается какой-то мускул. На лбу — прыщики, то ли от плохого питания, то ли от нервов.