— Революция смела короля. Над Севром нависла угроза. Поток заказов от аристократов прекратился, мануфактура стала хиреть. Но тут подоспела из России щедрая плата за «Бирюзовый сервис с камелиями», изготовленный на четверть века раньше по заказу Екатерины II. Это спасло Севр. Он выжил…
Семен Григорьевич предпринимает новую попытку:
— А как поживает ваша знаменитая коллекция? Есть ли новые приобретения?
— Моя коллекция?
Актер почему-то хмурится. На лице печать раздумий. И тут становится видно, что он уже далеко не молод и, по-видимому, нездоров.
— Душно здесь… Эти калориферы… Хорошо бы — на свежий воздух.
Он засовывает руку под пиджак и массирует грудь — там, где расположено сердце.
— Увы, человек смертен, — грустно говорит он. — Создания его рук, как правило, переживают его. А вот переживут ли нас с вами наши коллекции? Разойдутся по разным рукам, сгинут… Что останется? Ничего. Вот я и подумал: подарю-ка свою коллекцию какому-нибудь музею. Может быть, расщедрятся, повесят табличку, мол, фарфор из коллекции такого-то… Все-таки память.
Ольга Сергеевна утешает его:
— Вам ли беспокоиться о памяти!.. Вас знают и любят миллионы поклонников театра!
— И поклонниц… — ревниво вставляет Семен Григорьевич.
— Да, да… — растерянно роняет актер. Достает из кармана бархатного пиджака стеклянный цилиндрик, вытряхивает на ладонь белую таблетку, бросает в рот. — Я, пожалуй, пойду… А вы остаетесь?
— Да, надо еще осмотреть коллекцию русского фарфора.
— Елизаветинский… О, это моя любовь! — говорит актер и откланивается.
Семен Григорьевич с облегчением вздыхает. Наконец-то он остается наедине с Ольгой Сергеевной. Сейчас он прочтет ей лекцию о русском фарфоре.
Но едва он собрался открыть рот, как на него вихрем налетел низенький толстенький человечек и засыпал его ворохом слов:
— Как хорошо, что я вас встретил! Семен Григорьевич, вы мне поможете! Понимаете, приобрел я по случаю одну вещицу: фигурка мальчика с корзиной пасхальных яиц. На мальчике синяя рубашка, ворот и пояс золотые. Штаны с лиловыми полосками. Черная шляпа с розовой лентой.
— Клейма нет?
— Представьте, есть! Отчетливое клеймо фабрики Д. Насонова — синяя подглазурная монограмма ДН.
— Ну, если насоновская, — говорит Семен Григорьевич, — то это начало XIX века. Насоновская фабрика просуществовала всего два года — с 1811 по 1813-й.
— Да это я знаю! — восклицает человечек. — Меня интересует другое. Аналогичная фигурка была в свое время определена собирателем Сомовым как изделие императорского завода конца екатерининского времени. Или павловского. Встает вопрос: кто у кого копировал — Насонов у императорского завода или императорский завод у Насонова?
— Скорее, первое, — подумав, говорит Семен Григорьевич.
— И я так рассудил! — радостно восклицает толстенький человечек. — Но вот закавыка: по Сомову выходит, что его фигурка сделана раньше, чем моя. Ошибается он, что ли?
— Гм… Гм… — мнется Семен Григорьевич. Но его собеседника уже и след простыл.
Мрачного вида мужчина с большим жировиком под левым ухом грубо хватает Семена Григорьевича за рукав, оттаскивает в сторону. О чем они говорят, Ольге Сергеевне не слышно, но на их лицах такая злоба, а жесты столь угрожающи, что она начинает встревоженно озираться, не видно ли где милиционера.
Спустя некоторое время Семен Григорьевич возвращается бледный, потрясенный…
— Друг мой, кто этот страшный человек? Что ему от вас нужно?
— Некий Клебанов.
— Коллекционер?
— Какой там коллекционер… Проходимец… Наглец… Вздумал меня запугивать… Я ему покажу… — изо рта Семена Григорьевича вылетают хриплые угрозы. Люди оборачиваются, с удивлением смотрят на Лукошко.
Ольге Сергеевне не по себе.
— Пойдемте. Здесь действительно душно, — она увлекает своего спутника к выходу. Он покорно плетется вслед за нею.
Во время утренней репетиции в зал вошел гардеробщик Никитич и знаками подозвал Семена Григорьевича.
— Что случилось? Опять три рубля до получки?
Никитич, неопределенного возраста мужчина, с бледным, отекшим от постоянного пьянства лицом, был единственным человеком, которому Семен Григорьевич ссужал небольшие суммы. А вообще-то он в принципе был против одалживания денег, полагая, что эти операции приносят не пользу, а вред — портят отношения. Ему нравились присказки: «Берем на время, а отдаем навсегда…», «Берем чужие, а отдаем свои…». Никитичу отваливал трешки по двум причинам: во-первых, тот их отдавал точно в оговоренный срок, а во-вторых, отдавал с процентами… Нет-нет, проценты Никитич выплачивал не деньгами, а услугами — то по его просьбе вызовет такси (хотя такси Семен Григорьевич пользовался крайне редко, лишь в исключительных случаях — не любил попусту транжирить деньги), то сбегает на уголок за бутылкой молока или кефира.