Евгений залился краской, прыщи мгновенно куда-то делись, он на глазах похорошел. Запинаясь, сказал:
— Да… Нет… Я заработаю… Я верну…
В глазах Семена Григорьевича зажглись торжествующие огоньки. Он поднял указательный палец, назидательно сказал:
— Вы выглядите смешным… Это нехорошо. Прощайте. Он повернулся и пошел через фойе назад — в зал. Евгений, вцепившись в концы шарфа, истерично крикнул, срывая голос:
— Я так и знал, что ничего не добьюсь! Разве вы люди? Вы — звери! Когда-нибудь вы за это поплатитесь!
На ходу Семен Григорьевич оглянулся. Никитич, отложив в сторону огромный бинокль, тянул, как жираф, шею, стараясь не пропустить ни единого слова.
— Вы должны мне все рассказать! — строго, почти повелительно произнесла Ольга Сергеевна. Они сидели все в тех же вольтеровских креслах, как и несколько дней назад, когда Семен Григорьевич увлеченно рассказывал о своей новой покупке — картине с изображением святой Цецилии.
Но сейчас не было в их беседе безмятежной неторопливости, они были сосредоточенны, почти мрачны, и дух тревоги реял над их головами. Минуту назад, когда Семен Григорьевич вышел на кухню, чтобы снять с плиты чайник, прозвенел телефонный звонок. Ольга Сергеевна сняла трубку и остолбенела. На нее обрушилась площадная брань вперемежку с угрозами.
— Кто говорит? Вы куда звоните? — вскрикнула она, но на другом конце уже положили трубку.
И вот теперь Семен Григорьевич бледный, безмолвный, как провинившийся школьник, сидел перед Ольгой Сергеевной, опустив глаза долу.
— Ну прошу вас…
Еще секунду назад он принял твердое решение ничего не рассказывать ей, не отравлять ее жизнь своими заботами и страхами, но нежно-просительные нотки в ее голосе неожиданно вызвали у него прилив жалости к самому себе и развязали язык.
Он все рассказал. А закончив, встал из кресла, принес из кухни круглую табуретку, взгромоздился на нее и осторожно снял со стены «Св. Цецилию». Скривил губы в усмешке:
— Увы, я не заслужил ее покровительства…
Вынес картину в переднюю. Когда вернулся, Ольга Сергеевна как ни в чем не бывало разливала по чашечкам чай, накладывала в розеточки клубничное варенье, оживленно говорила о каких-то посторонних вещах, о милых пустяках. Ни гневного взгляда, ни слова осуждения.
Глядя на ее, раскрасневшееся милое лицо, Семен Григорьевич с новой силой ощутил, как он любит эту необыкновенную женщину.
На другой день Ольга Сергеевна привезла ему подарок — вторую тарелку с изображением арфистки. Она сама поставила ее в стеклянную горку на среднюю полку — рядом с первой тарелкой. Как Семен Григорьевич ни возражал, как ни убеждал Ольгу Сергеевну, что ни за что не возьмет ценную тарелку, как ни клялся, что вещица эта будет ему вечно напоминать о его грехе, о некрасивом поступке, о его несмываемом позоре, но она проявила настойчивость. Резонно заметила:
— Какая разница, где она будет напоминать вам, как вы говорите, об этом самом позоре — в вашей квартире или в моей? Или вы решили со мной рассориться?
— Что вы, что вы! — замахал руками Семен Григорьевич. Блеклый румянец — свидетельство охватившего его волнения — появился на впалых щеках. Он и помыслить не мог, чтобы расстаться с этой женщиной. — Вы же знаете, мое единственное желание — быть всегда с вами… До гробовой доски. Если вы, конечно, меня раньше не прогоните.
Она посмотрела на него долгим взглядом, вздохнула и сказала:
— Если раньше не прогнала, то теперь уж не прогоню. Видно, судьба у нас с вами такая…
Тень легкой грусти набежала при этом на ее прекрасное лицо.
Семен Григорьевич приник к ее руке поцелуем и долго-долго не поднимал головы.
КВАРТИРНАЯ КРАЖА
18 июня вечером Коноплеву позвонил Ворожеев.
В отличие от Николая Ивановича, не любившего без особой необходимости задерживаться на работе, его новый начальник по окончании работы часами сидел в своем кабинете. Наносил на листок блокнота распорядок завтрашнего дня, сортировал и перекладывал с места на место бумаги. Коноплев же, обычно закончив дела, выдвигал ящик стола, ребром ладони сгребал в него бумаги, ручки, карандаши — все, что положено, прятал в сейф и был таков!
Иногда Ворожеев звонил ему с работы домой, как правило, по пустякам. Видимо, ему хотелось продемонстрировать Коноплеву собственное усердие…
Но на этот раз повод был серьезный, этого нельзя было не признать.
— Чаи гоняешь? — послышался в трубке знакомый голос — А в это время квартиры чистят.