Часы были бронзовые, в стеклянном корпусе, с круглым циферблатом и маятником, выполненным в форме женской фигуры. На тыльной стороне отчетливо различалась надпись: «Глубокоуважаемому Георгию Александровичу Соколову от податной инспекции Рязанской губернии, 1913 г.».
— Эвон какая старина! Еще до первой мировой войны дарены… — закачал узкой, как у лисы, головой Семен Григорьевич. — Конечно, не идут, и механизм за давностью лет восстановить невозможно. К тому же безвкусная вещица, можно даже сказать, пошлятина… Где вы ее раздобыли? Сколько уплатили, небось четвертак?
«Вот дьявол, сразу распознал, что часы не идут и что за четвертак куплены. Нет, на этом прохиндее не заработаешь».
Лукошко поглядел на часы с такой брезгливостью, что Клебанов поспешил к ним, чтобы убрать этот срам с глаз долой.
Лукошко небрежно сказал:
— Ну ладно… Чтобы вам не таскаться с такой тяжестью взад-вперед, дам вам… сколько бы вы хотели? Да, впрочем, что я вас спрашиваю, вы бы хотели много за них огрести, — Лукошко засмеялся скрипучим смехом, будто закудахтал, — я вам дам за них сорок рублей, надо же и вам на что-то жить.
С тем Клебанов и отчалил. А через некоторое время узнал, что Лукошко «помыл» часы, то есть привел их в порядок, и перепродал другому коллекционеру за 1200 рубликов! Вот тебе и «пошлятина»! Клебанов аж зубами заскрипел: ему бы, дубине стоеросовой, догадаться, что податная инспекция, давая начальству взятку в виде часов, мелочиться не будет! Вот ворона! Прозевал!
Ну, а второй пример совсем свежий. Вынюхал Клебанов, что у двух сирот ценная картина есть, «Св. Цецилия» называется. Заявился к ним, машинкой для верности полотно просветил, в подлинности убедился, решил выждать, чтобы сбить цену, приходит снова — бац! а там, оказывается, этот старый лис Лукошко уже побывал, накинул энную сумму, картину под мышку и был таков!
Тут уж Клебанов прямо-таки в ярость впал. Это ж надо какой подлец! И как таких земля только носит! Ему и жить-то осталось всего ничего, а он все людей обманывает.
…Некоторое время назад тетка присмотрела Клебанову невесту.
— Вон ты крепкий какой, оглоблей не свалить, еще не одной бабе радость доставить можешь, а ходишь в бобылях! — сказала тетка. — У меня для тебя на примете женщина есть. Собой неплоха, в теле и квартира хорошая…
— Опять будет, как с той генеральской вдовой, которую ты мне сосватала, — сказал Клебанов. — Мы хоть сейчас, а она и в ус не дует.
— Какой у бабы ус, что городишь!
— А что, она хоть и баба, а и вправду в усах была, что твой генерал!
— Ой, замолчи. Совсем уморил старуху!
— А этой… новой… Сколько годков-то стукнуло?
— Говорит, пятьдесят пять!
— Пятьдесят пять?!
— А что такого? разве плохо? Пятьдесят пять — баба ягодка опять, — захихикала старуха. — Всем взяла невеста, одно только плохо…
— Что такое?
— Имя у нее… не выговоришь. Изольда! Тьфу ты, язык сломаешь.
— Из чего, из чего? Изо льда?
— Да не изо льда она, бестолковый ты какой, наоборот, горячая, сил нет. Она, как молодая была, в жиличках у меня проживала. Так я насмотрелась, что ни день, то новый калавер!
— Кавалер?
— Я как сказала? Так и сказала: кавалер.
— Зачем же мне такая, гулящая? — с обидой произнес Клебанов.
— А тебе что, девица нужна? Это хорошо, когда баба на веку своем набегалась да нагулялась, значит, спокой тебе с ней будет. Да я ее завтра на блины и приглашу. Чай, масленица, надо отметить, ведь мы — русские люди, не басурманы какие.
И надо так случиться, что Изольда с первого взгляда влюбилась в Клебанова! На следующий день он уже распивал чай с вареньем в ее трехкомнатной квартире в доме на старом Арбате. А иногда и ночевать оставался. Помимо всего прочего душу Клебанова грела мысль, что живет он на одном этаже с самим Лукошко, вроде бы совсем уж поднялся до его уровня, за малым только остановка — коллекции у него нет, да и не будет уж, видно…
Однажды, стараясь вызвать ревность своего нового друга и подогреть его желание поскорее оформить их отношения, Изольда прозрачно намекнула: мол, Клебанов не единственный претендент на ее руку, сосед Семен Григорьевич Лукошко не раз жаловался ей на свое одиночество и зазывал по вечерам к себе в гости.
Тут-то Клебанову в голову и ударило. Вот было бы здорово — выдать Изольду за Лукошко и таким путем прибрать к рукам его коллекцию! Старику шестьдесят, да на вид хилый, видно, что долго не протянет.
Недолго думая, посвятил в свой план Изольду. Та сначала всплакнула: как это любимый человек собственноручно толкает ее в объятия к другому, но Клебанов свою даму сердца успокоил: