— Какие там у него объятия! Взгляни на него — одуванчик, дунь — и осыплется.
— А кто дуть-то будет? — со страхом спросила Изольда.
Клебанов ответил туманно:
— Найдутся…
И заключил Изольду в свои железные объятия, вследствие чего она быстро утешилась и примирилась с ожидавшей ее участью.
Однако этим планам не суждено было осуществиться. Как ни старалась Изольда, как ни обстреливала призывно-кокетливыми взглядами своего бывшего ухажера, как ни угождала ему — то свежевыпеченный батон из булочной принесет, то кусок вырезки у знакомой буфетчицы раздобудет, то редкое лекарство достанет, Семен Григорьевич не поддавался. Более того, подслушивания и подглядывания открыли Изольде неприятную новость: у Лукошко появилась женщина, которая, судя по всему, крепко забрала его в полон.
И вдруг случилось страшное: из-подо льда в Москве-реке выловили труп коллекционера.
— Все ясно, — сказал Изольде Клебанов, — это его Пустянский пришил.
— А ты откуда знаешь?
— Знаю, раз говорю. Они давно по темным делам якшались. Видно, не поделили чего-то. Теперь жди гостя к соседушке. Этот Пустянский парень не промах, небось давно к коллекции подбирался. Как бы он нас не опередил…
— Так может тебе про него сообщить куда следует? — предложила Изольда.
Клебанов одобрительно взглянул на сожительницу:
— А ты у меня голова. Ну-ка, тащи бумаги и чернила. Садись, пиши. А я буду диктовать.
— Значит, вы утверждаете, Клебанов, что не убивали Лукошко. А может быть, все-таки вы? Убедились, что ваши планы завладеть коллекцией посредством женитьбы Лукошко на Изольде потерпели провал, и приступили к крайним действиям.
— А зачем мне они? Эти крайние действия? Чтобы вышку заработать? Я себе не враг, чтобы ни с того ни с сего человека жизни решить! Страшный грех на душу взять.
— А воровать — это не грех?
— Да что я там украл! Самую малость. Несколько иконок да пару табакерок. Есть о чем говорить.
— Украли бы и больше, если бы вас не спугнули. Кстати, серебряный складень не в счет?
— Какой еще складень? Не брал я никакого складня!
— Не брали! А куда же он тогда делся?
— А это уж, гражданин начальник, вам выяснять.
— Оставим пока складень в покое. Вернемся к убийству Лукошко. Итак, вы признаетесь, что анонимное письмо, в котором указывается на Пустянского как на убийцу Лукошко, написано по вашей инициативе?
— Признаю, а чего скрывать?
— Вы располагали какими-нибудь фактами, свидетельствовавшими в пользу вашей версии?
— Какие факты… Они на пару работали — Пустянский и Лукошко. Вот и не поделили что-то между собой.
Коноплев даже привстал с места:
— На пару? В каком смысле?
— Один наводил, другой грабил.
— С вами не соскучишься, Клебанов. А доказательства у вас есть?
— Люди говорили.
— Ну, это еще не доказательства!
— Вы мне верьте, гражданин Коноплев. Оттого Щеголю так и везло: куда ни ткнется — банк сорвет. Думаете, случайность? Нет. Вдвоем — это не то, что одному…
— Да, вам, Клебанов, конечно, приходилось потруднее. Скажите, а прежде, до Лукошко, вам уже доводилось совершать кражи?
По той быстроте, с которой Клебанов ответил: «Нет-нет, что вы, гражданин подполковник, впервой это, видит бог, впервой», по крупным каплям пота, выступавшим на лбу, Коноплев догадался: «А ты, голубчик, не такой уж новичок в разбойном деле, каким пытаешься себя представить. Надо будет копнуть поглубже».
Он снял трубку:
— Увести!
Вызвал лейтенанта Тихонова:
— Поинтересуйтесь кражами, подобными той, что совершена в квартире Лукошко. Особенно теми, что остались нераскрытыми. Не удастся ли напасть на похожий почерк…
— Вы имеете в виду почерк Клебанова?
— Именно. Сдается мне, что это не случайное грехопадение. Действовал он как заправский взломщик…
ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ!
В первое мгновение Коноплев не узнал вошедшего. Благообразный мужчина в соломенной шляпе-канотье, из-под нее выглядывают стриженные в кружок седые волосы. Брови, усы, борода — тоже седые. Интеллигентно поблескивают круглые стекла очков.
— Беру на себя смелость напомнить — мы с вами знакомы. Имел честь принимать у себя дома. Николай Иванович, если не ошибаюсь?
Стоя в дверях, профессор Александровский внимательным взглядом окинул кабинет. И Коноплев тоже огляделся, словно увидел свою комнату заново. Стол, два стула, сейф, лампа, графин с водой, телефон — вот и все нехитрое убранство присутственного места. Невольно вспомнился богатый и красочный мир профессорской квартиры, где вещи не только выполняли утилитарную функцию, но и как бы участвовали в жизни своего владельца, делая ее многомерной, протяженной в пространстве и времени. Они, эти вещи, хранили в себе память поколений и вели нескончаемый безмолвный разговор по их поручению и от их имени…