«Неплохо было бы, — подумалось Коноплеву, — если бы и казенные помещения выглядели не так казенно. В последнее время много говорят о современных интерьерах. Жаль, что до нас это еще не дошло…»
— Чему обязан? — помимо своей воли подпадая под влияние старинного строя профессорской речи, спросил Коноплев и склонил голову набок: так обычно делал, ожидая ответа собеседника, Александровский.
— Что? Ну да, конечно, я сейчас все объясню.
По выражению растерянности, промелькнувшей на лице профессора, Коноплев понял, что если у того и была какая-то конкретная причина для прихода сюда, на Петровку, то начинать с нее ему явно не хотелось.
Николай Иванович взял инициативу в свои руки:
— Очень хорошо, что вы пришли. Я вот о чем хотел вас спросить… Откуда появляются в наше время и в нашей стране столь обширные и дорогие частные коллекции?
В голубых глазах Александровского светилось понимание:
— Вы хотите сказать, можно ли нажить такую коллекцию, как, например, моя, честным путем?
— Не о вас речь, дорогой профессор. Не о вас! — поднял вверх обе руки Николай Иванович.
Александровский, не обращая внимания на эту фразу и этот жест, задумчиво заговорил:
— С чего началась моя коллекция? С небольшого эскиза Репина, который я отыскал в 1914 году, будучи еще мальчишкой, на Кузнецком мосту. А потом пошло, пошло… Во времена больших потрясений вещи резко меняют свою цену, и картина Сурикова стоит меньше полбуханки ржаного хлеба. В собрании любого коллекционера, даже честного, — ваш покорный слуга относит себя к их числу — оседают эти отмеченные человеческим горем ценности, иногда миновав ряд нечестных рук.
— Понятно, — вставил Николай Иванович.
С неожиданной резкостью Александровский перебил его:
— Да нет… Вам этого не понять! Когда приходишь к пределу, положенному для твоей жизни, мысли эти — об истоках коллекции и о конечной цели твоих усилий, если хотите — о смысле жизни, мысли эти одолевают днем и ночью… Это нелегкие мысли, поверьте, ох, какие нелегкие!
— Ну почему же… если коллекция нажита честным путем, — начал было Коноплев, но Александровский вновь перебил его:
— Я не об этом! Поймите, собирательство для себя, без венчающего действия — от себя, бессмысленно!
Запальчиво выкрикивая эту фразу, Александровский мотнул головой, волосы разлохматились, образовав вздыбленный кок, придав профессору воинственный и немного смешной вид.
— Скажите, а Семена Григорьевича Лукошко эти мысли волновали? О смысле коллекционирования, о судьбе коллекции? — спросил Николай Иванович.
— О! Лукошко мог стать великим коллекционером. Но, увы, не стал… Вот я вам опишу одного человека, а вы попробуйте угадать, кто это. Сумрачен, неразговорчив, неулыбчив, скуп, потребности минимальные: из года в год — щи да каша на обед, костюм носит десятилетиями, одержим только одной страстью — страстью собирательства, настойчив, фанатичен в достижении цели…
— Отгадать нетрудно, вылитый Лукошко!
— А вот и не угадали! Я описал вам другого собирателя — Павла Михайловича Третьякова. Вот он был замечательный человек! Сын замоскворецкого купца второй гильдии, Третьяков начал с приобретения довольно скромной картины Шильдера «Искушение», а окончил свое собирательство спустя тридцать лет, имея в двадцати двух залах своей галереи более 1200 картин выдающихся русских художников… А вам знакомо имя Сергея Михайловича Третьякова? Это родной брат Павла… Он собрал и завещал Москве 84 картины иностранных живописцев. Немалый, щедрый дар… А вы вот его не знаете. Не смущайтесь, о нем мало кто слышал. Что тут удивительного? Он был всего лишь собиратель. Роль его брата, Павла Михайловича Третьякова, несоизмеримо выше! Начав как коллекционер, он со временем стал деятелем русской культуры, материально и морально поддерживал художников, заказывал им картины, во многих случаях был их первым и строгим судьей! Цель собирательств — вот что определяет нравственную ценность усилий собирателя!
— Вы об этом говорили с Лукошко?
— Сколько раз! Но он пропускал мои слова мимо ушей, как будто это не касалось его. Казалось, он собирается жить вечно, как Агасфер! — Александровский горько усмехнулся. — Однажды я спросил Лукошко напрямик: неужели ему безразлично, что станет с его коллекцией после смерти…