— И что он?
— Он ответил: вам, мол, хорошо рассуждать на эти отвлеченные темы… Он так и выразился — «отвлеченные темы»… «Ваша коллекция или завершена или близка к завершению… а я еще только на полдороге». И перевел разговор на табакерку с изображением Наполеона — не уступлю ли я эту вещицу за умеренную цену. Я сказал, что нет — ни за умеренную, ни за баснословную.
— А он?
— Помрачнел, замкнулся в себе. И ушел.
— А почему вы в прошлый раз, при первом нашем свидании, не сказали, что Лукошко интересовался этой табакеркой?
Александровский растерянно развел руками:
— Да потому что вы не спрашивали… А потом — мало ли чем он интересовался! Ему у меня все нравилось. Глаза у него были завидущие!
— А руки загребущие… — пробормотал Коноплев.
— Что?
— Не обращайте внимания, так сказать, реплика в сторону… Итак, Лукошко, говорите вы, будущая судьба его коллекции не волновала?
— Мне так казалось. Вначале, но потом я получил от Семена Григорьевича письмо. Я буквально на днях вспомнил о нем, разыскал среди своих бумаг, поверьте, это было нелегко, и вот принес… Это — причина моего прихода к вам.
Александровский полез в карман и извлек оттуда аккуратно сложенный вчетверо листок. Коноплев прочел:
«Глубокоуважаемый Георгий Дмитриевич!
Пишу Вам это письмо потому, что не могу не написать. В одном из своих прекрасных сонетов Петрарка писал о горечи «позднего меда», имея в виду любовь. Но трижды горше «поздний мед» мудрости! Я познал его и теперь хочу Вам сказать, что Вы были правы, тысячу раз правы! Страсть собирать имеет оправдание только тогда, когда на смену ей приходит другая страсть: страсть отдавать. Впрочем, что я говорю! Желание отдавать нельзя назвать страстью, потому что страсть — стремление, не повинующееся разуму. Потребность же одарить мир и людей глубоко разумна.
Я, старый уже человек, посвятивший всю свою жизнь собирательству, говорю сегодня: будь проклята владевшая мною окаянная страсть, ввергшая меня во множество страшных грехов и в том числе — в тяжкий грех перед Вами. Я с радостью пришел бы к Вам и слезами искупил бы свою вину. Но не могу сейчас… Может, позднее, потом, когда найду в себе силы.
— А чем это он так провинился перед вами?
— Ума не приложу. Странное какое-то письмо. Может быть, не стоило его вам приносить?
— Нет, нет… Вы очень хорошо сделали, что пришли. Письмо и вправду странное. Как будто не Лукошко писал, а кто-то другой. Вы разрешите оставить его у себя? Я хочу поразмыслить над письмом на досуге.
— Ради бога! Счастлив быть вам полезным.
Еще утром, до начала работы, Коноплев заскочил в гастроном «Новоарбатский» и купил там три банки детского питания с названием, более подходившим средству для натирки полов, — «Линолак». Теперь он вытащил его из шкафа, уложил в пластиковый пакет и отправился к следователю.
Ерохин, принимая банки, вежливо поблагодарил Николая Ивановича, однако радости большой не высказал:
— Понимаешь, у внучки аллергия, красные такие пятнышки вот здесь и здесь… Я и думаю: не от этого ли заграничного питания? Мне мать, бывало, хлебного мякиша нажует, в тряпицу завяжет — и все мое питание… И никакой аллергии. Сколько я тебе должен?
После того как денежный расчет был произведен, Коноплев принялся излагать Ерохину свой план розыска подруги Лукошко.
Следователь по своей привычке, прежде чем ответить, подумал минуты две, катая ладонью по столу шариковый карандаш и хмуря брови, потом сказал:
— Ну отыщем мы твою Прекрасную Даму… Толку-то что? Разве это приблизит нас к главному — к обнаружению убийцы?
Коноплев принялся терпеливо убеждать Ерохина.
Судя по всему, незадолго перед смертью в жизнь Лукошко, вошла Женщина. Не просто женщина (случайных знакомых у неугомонного старика было немало), а именно Прекрасная Дама. История не совсем обычная, можно даже сказать — невероятная, учитывая довольно-таки преклонный возраст Семена Григорьевича и отсутствие в нем, казалось бы, какой бы то ни было склонности к романтике и сантиментам. Но факт оставался фактом. На склоне лет к Лукошко пришла любовь.
Коноплев сослался на свидетельство соседки Лукошко Изольды. Семен Григорьевич и его подруга тайком, прячась от посторонних взоров, поднимались по черной лестнице, затем входили на пожарный балкон и, отодвинув в сторону кусок оргалита, которым была заделана дыра в переборке, незамеченными проникали в квартиру с антресолями. Балконная дверь в такие дни Семеном Григорьевичем была предусмотрительно отперта, а сигнализация охраны отключена. Николай Иванович живо вообразил, как Лукошко и его подруга, разгоряченные этим приключением, напоминавшим им далекие дни молодости, оказывались наконец в своем убежище, обменивались быстрыми взглядами, короткими, исполненными чувства фразами, громко и весело смеялись, забывая, что голоса их проникают на лестничную клетку, достигая ушей ревнивой сплетницы Изольды.