— Не понимаю, зачем ей нужно было говорить соседям, что собирается уехать к родственнице, если у нее этой самой родственницы даже в наличии не имеется? — спросил Тихонов у Коноплева, когда они после осмотра квартиры Ольги Сергеевны возвращались на Петровку. Николай Иванович и сам уже задавал себе этот вопрос. Неожиданно родился ответ:
— Я думаю, они с Лукошко собирались съехаться. Жить хотели у него, там ведь коллекция, ее не бросишь. Вот она и придумала этот свой отъезд к дальней родственнице, чтобы в доме не знали о ее вторичном замужестве.
— Почему это надо было скрывать?
— Стеснялась соседей. Любимый муж совсем недавно умер, а она уже нового завела. И потом, ведь ей уже пятьдесят. В этом возрасте люди не любят выставлять своих чувств напоказ.
— И где же она теперь? Неужели…
Коноплев не ответил. Отвернувшись, смотрел в окно «Москвича» на ажурные ограждения Большого Каменного моста и дальше — вниз, на блестевшую реку, по которой стремительно двигался навстречу течению белый речной трамвай.
В пять утра, когда под напором солнечных лучей лиловые шторы на окне стали нежно-сиреневыми, Николай Иванович, стараясь не шуметь, встал с кровати и отправился в соседнюю комнату. Там в углу стоял маленький письменный столик, за которым он дома работал. Достал из ящика лист со знакомой схемой… Лента реки… Крымский мост… Чуть ниже его, напротив здания Картинной галереи, крестиком помечено место, где выловлен труп Лукошко. А выше моста — другой крестик. Его Николай Иванович нанес на бумагу вчера…
Несколько дней назад, давая поручение лейтенанту Тихонову, Коноплев сказал:
— Не такой человек Ольга Сергеевна, чтобы после смерти Лукошко уехать куда-то к родственникам и там затаиться. Скорее всего, она, так же как и он, пала жертвой убийцы. Поговори-ка еще раз с экспертами…
Наутро Тихонов доложил:
— Есть новости, товарищ подполковник… По нашей просьбе товарищ Подгорцев еще раз исследовал веревку, которой обвязан был труп Лукошко. Веревка перетерта. В ней обнаружены древесные частицы. Должно быть, какая-нибудь свая…
— Если бы свая, то она торчала бы из воды… Ты бы ее давно углядел…
— Она может и не выглядывать из воды.
— Как же ты тогда ее отыщешь?
— Речники обещали помочь.
Снова ожидание… И снова новости… Обнаружены затопленные сваи метрах в 700 от того места, где выловлен был труп Лукошко. Сегодня в семь утра туда на катере из Речного порта отбыла бригада, в составе которой находились Тихонов и аквалангист.
Коноплев взглянул на телефонный аппарат, и тот, словно подчиняясь неслышимому приказу, тотчас же зазвонил:
— Нашли, Николай Иванович!
Лейтенант Тихонов звонил из телефона-автомата. Аппарат был неисправен, голос сопровождался каким-то неприятным металлическим дребезжанием.
— Ну!
— Она это, товарищ подполковник. Сомнений нету.
— Не торопись, подожди заключения экспертизы.
— Да нет, она это, товарищ подполковник, — уверенно произнес Тихонов. — Тот же целлофан, та же веревка, тот же брезент. Кому же еще быть?
…«Смерть наступила от механической асфиксии органов шеи…» — Коноплев отодвинул заключение медэкспертизы и встал из-за стола. Почему не просто написать — «шеи»? По выработавшейся за долгие годы привычке он иногда нарочно заставлял себя фиксировать внимание на мелких, незначительных подробностях, чтобы не дать страшной картине завладеть его воображением, потрясти, лишить способности рассуждать. Лишь спустя некоторое время, когда первые впечатления, вызванные второй находкой в Москве-реке, улягутся, он оценит происшедшее в полном объеме. Так что к моменту похорон Ольги Сергеевны Смирницкой он уже будет иметь точный план дальнейшего розыска.
…Ваганьковское кладбище, где должны были состояться похороны несчастной вдовы дирижера Смирницкого, являло собой тревожащее зрелище вечной борьбы жизни и смерти. Смерть напоминала о себе бесконечной чередой маленьких загончиков, обнесенных, в зависимости от возможностей, желания и достатка наследников, разномастными железными оградами — от самых хилых, крашенных масляной краской или вовсе некрашенных, ржавых, до чугунных, кованных по заказу. Так же разнились друг от друга и сами надгробия: одни хватали за душу молодостью усопшего, глядевшего с вкрапленной в скромный камень фотографии, другие тешили взор матовым блеском мраморных изваяний и сверканием витиеватых золоченых надписей. Однако и бедные надгробия, и богатые, аляповато-безвкусные, и, наоборот, сделанные с отменным вкусом и тщанием — все они в равной степени свидетельствовали об одном и том же — о беспощадной жестокости смерти, с которой не может примириться ничто живое. Взгляд так и норовил зацепиться за все, что говорило не о смерти, а о жизни, непрерывности ее процесса; прилив радости вызывали и бурный рост зеленой травы по обе стороны утоптанной сотнями ног дорожки, а также там, за оградами могил, и яркость цветов, положенных кем-то на беломраморную плиту, и щебетание птиц над головой, и движение пухлого облака в ярко-голубом, прогретом майскими лучами небе.