— О мертвых — или хорошее или ничего. Но вот какая мысль не отпускает меня: откуда грабители, побывавшие в моей квартире, смогли узнать, где хранится ключ от сейфа?
Коноплев заинтересовался:
— А Лукошко знал, где находится этот ключ?
— Знал… Однажды, желая показать ему одну вещицу, я на его глазах открыл сейф.
— А кроме него никто?
— Никто!
— Уж не об этой ли своей вине перед вами он пишет в своем письме?
Александровский приблизил свое заросшее седыми волосами лицо к лицу Коноплева и шепнул:
— Как вы думаете, такое возможно?
Коноплев не успел ответить. Какой-то мужчина начал произносить речь у могилы. Поминал он главным образом не Ольгу Сергеевну, которую, по-видимому, знал плохо, а ее ранее умершего мужа, своего сослуживца. Как только оратор закончил, двое здоровых мужчин стали подводить под гроб широкие брезентовые ремни, подобные тем, какими пользуются грузчики мебельных магазинов, перенося тяжелые вещи.
Вдруг в толпе произошло движение, люди зашептались. Коноплев оглянулся и увидел Митю, сына покойного Лукошко. Тот появился на дорожке вместе с каким-то пестро одетым молодым человеком, помогавшим ему тащить большой венок из бумажных цветов. Жидковатые Митины волосы разлохматил ветер, но он не мог поправить прически, потому что руки были заняты венком. Бледное лицо выглядело расстроенным, лицо же его франтоватого спутника не выражало ничего, кроме брезгливости. Видно, ему было неприятно на глазах у всех тащить этот венок.
Гроб опустили в заранее приготовленную узкую щель могилы и засыпали землей. Люди стали расходиться. Коноплев ускорил шаг и поравнялся с Митей и его спутником.
— Я же говорил, что это глупость… — недовольным голосом выговаривал Мите его приятель.
— Кеша, ты ничего не понимаешь.
— Извините, Дмитрий Семенович, можно вас на два слова…
Митя с облегчением отвернулся от наседавшего на него приятеля, но, узнав Коноплева, помрачнел.
— Вы? Чем могу быть вам полезен? — пробормотал он.
Коноплев попридержал шаг, удерживая Митю рядом с собой.
— Вы принесли такой шикарный венок. Вы знали эту женщину?
— Нет. Не знал. — Митя важно надул щеки и склонил голову: — Кто бы она ни была… Но отец любил ее. Я не мог остаться равнодушным к ее гибели.
— А откуда вы знаете, что отец ее любил? Он что — говорил вам об этом?
— Ничего он мне не говорил. Но слухом земля полнится. В оркестре все знают, от них ничего не скроешь.
— Послушайте, Дмитрий Семенович, а вы не задавались вопросом: почему их убили обоих?
— Откуда я знаю?! Почему вы меня спрашиваете? Спросите лучше того, кто это сделал!
— Вы имеете в виду…
— Пустянского! Это он! Мерзавец! — Митя поднес руку ко рту, вцепился в нее зубами, как бы удерживая рвущееся из груди дыхание.
— Вы его когда-нибудь видели?
— Пустянского? — В Митиных глазах была мука. Он пошлепал влажными губами, затряс головой: — Нет, я его никогда не видел! Боже, как мне это все надоело!
— Что именно?
— Все, все! Весь этот кошмар… Все эти трупы, похороны. Я ему говорил, да, я ему говорил… Сколько раз! Он не послушал. А теперь и сам в могилу ушел, и ее с собой прихватил!
«А он, оказывается, истерик».
— Можно, я пойду?.. Мы спешим.
— Конечно, идите… С вашего разрешения, я к вам зайду на днях. Хочу еще раз взглянуть на коллекцию.
— Хорошо, — сквозь зубы процедил Митя и вприпрыжку бросился вслед за своим приятелем. Провожая взглядом удаляющуюся фигуру Мити с покатыми плечами и по-женски широким тазом, Коноплев вдруг вспомнил: Пустянский как-то упомянул, что в тот день, когда он впервые перешагнул порог квартиры Лукошко, дверь ему отворил сын. Между тем Митя только что сказал, что никогда не видел Пустянского. Конечно, он мог знать его в лицо и не знать по фамилии… Надо будет выяснить, в чем тут дело.
После окончания похорон Коноплев вместе со всеми неторопливо направился к кладбищенским воротам. Поискал глазами Ерохина, однако не нашел, по-видимому, тот ушел раньше. Конечно же теперь, когда отыскалась вторая жертва, следователь с удвоенной энергией будет требовать от Николая Ивановича ускорить розыск убийцы.
МАТЬ И МАЧЕХА
— Ну? — спросил Николай Иванович.
Лейтенант Тихонов, голубоглазый, скромный, точно девушка, присел на уголок табурета и, облизнув языком свежие яркие губы, сказал:
— Кое-что есть…
— Выкладывай! Не тяни…
Коноплеву нравился этот парень. Сила из него не перла наружу, как у Сомова, не выхлестывала водоворотом слов, как у Ворожеева, но была запрятана глубоко, и запасы ее, еще как следует не разведанные, могли оказаться огромными. Почему-то Коноплев верил, что так оно и окажется.