Тихонов не скрыл удивления: «гаденыш»-то, оказывается, выбился в люди, стал инженером! После некоторых раздумий он решил навестить Булыжного не дома, а на работе. Отыскав бывшую церквушку, где временно размещалось объединение Системтехника, прошел по длинному коридору, каменные своды которого источали прохладу, толкнул дверь с табличкой «Начальник». Молоденькая секретарша на вопрос, где можно увидеть инженера Булыжного, ответила: «Он сейчас на совещании». В это мгновение открылась обитая дерматином дверь и из нее, выбрасывая вперед длинные худые ноги, с недовольным видом вышел высокий скуластый мужчина.
— Пустая говорильня! — буркнул он.
— Это и есть товарищ Булыжный, — шепнула секретарша. Тихонов целую минуту, не меньше, остолбенев, стоял возле секретарши и тупо глядел в закрывшуюся за Булыжным дверь. Теперь он точно знал, когда, где и при каких обстоятельствах видел этого верзилу.
Через полчаса он докладывал подполковнику Коноплеву:
— Я отыскал человека, который в подъезде напротив комиссионного продавал табакерку с изображением Наполеона!
— Ту, что была украдена у Александровского?
— Точно.
— И кто же этот человек?
— Иван Булыжный. И еще. Он работает в том же учреждении, что и сын Лукошко. Я его тоже сегодня там видел.
Иван Булыжный вырос в детдоме. Ни матери, ни отца, ни родственников — никого. Всех потерял в войну. Он даже не знал, откуда появилась у него эта странная фамилия — Булыжный, тяжелая, как камень сиротства, давивший на его худенькие плечи все время, сколько он себя помнил. Он был слаб здоровьем, хил, но занозист и своенравен. Приходилось ему нелегко. Неуступчивый характер без крепких кулаков немногого стоит, когда приходится жить с буйной оравой трудных подростков.
Однажды, казалось, жизнь улыбнулась ему: из нескольких десятков мальчишек и девчонок его выбрала и усыновила генеральская вдова Антонина Дмитриевна, женщина высокая, дородная, полная жизненных сил.
И вот Ванечка начал новую жизнь в огромной, но тем не менее казавшейся тесной из-за обилия заполнявших ее вещей квартире. Повсюду стояла темная тяжеловесная мебель — шкафы, серванты, буфеты, горки, столы, кресла, стулья, пуфики, на стенах почти впритык друг к другу висели картины в тяжелых золотых рамах, свободные проемы занимали тарелки, на полу лежали ковры. Много было всякой посуды, дорогой, золоченой, а также хрусталя.
Ванюшина комната (раньше здесь проживала бабка Степанида) была обставлена попроще, победнее. Но после детдомовской скудости и она казалась мальчику роскошной.
Работая машинисткой в НИИ, Антонина Дмитриевна считала себя человеком науки и за Ванечкино воспитание взялась по-научному. Расчертила схемы и графики, в соответствии с которыми школьное образование должно было органически сочетаться с физическим воспитанием, физическое воспитание — с эстетическим и т. д. Вернувшись из школы и сделав уроки, Ванечка тотчас должен был отправляться на уроки музыки, языка, фигурного катания.
Конечно, на одну зарплату машинистки с размахом держать такой дом, да еще вести воспитание приемыша было бы нелегко. Но Антонина Дмитриевна не тужила. Муж-генерал оставил ей немало — не только квартиру с богатейшими коллекциями мебели, картин и посуды, но и дачу, при которой имелось немалое хозяйство — сад, огород, всякая живность. В городской квартире командовала Антонина Дмитриевна, на даче же заправляла дальняя родственница Степанида. С появлением в городской квартире Ванюши та была отправлена за город на постоянное житье.
Наезжая на дачу, Антонина Дмитриевна медленно обходила сад и огород, всматривалась — нет ли какого непорядка, упущения. Заметив что-либо, начинала нервно пощипывать черные усики, к пухлым щекам приливала кровь. Верные признаки гнева. Заметив их, бедная Степанида клонила к земле повинную голову. Не помогало. Антонина Дмитриевна — в крик с самой что ни на есть высокой ноты:
— Почему малинник не подрезан?! Ты что, старая, думаешь, я зря тебя кормлю? А в доме пылища, я еще в прошлый раз заметила, думаю, посмотрю — уберет или нет. Ах ты, грязнуля!
Старуха стоит ни жива ни мертва, в лице — ни кровинки. Только тяжелые, в узлах голубых вен руки конвульсивно подергиваются, перебирая черный передник.
Антонина Дмитриевна успокаивалась так же быстро, как заводилась.
— Ладно, — говорила она вдруг нормальным человеческим голосом. — Чтоб все мигом сделала. А сейчас иди, старая, ставь самовар, будем чай пить с черносмородинным вареньем. Я люблю черносмородинное, оно душистое!