О себе любила говорить: «Я вспыльчивая, но отходчивая. Зла не помню». Последнее не соответствовало истине. Была Антонина Дмитриевна сильно злопамятна, если уж что втемяшится в ее черноволосую, без седины, голову, то надолго, можно сказать, навсегда.
С таким характером кота-мурлыку воспитать трудно, не то что ребенка. Графики и диаграммы преспокойненько висели на стене детской, демонстрируя выгоды гармонического воспитания Ванюшки, а практика, увы, как нередко бывает, постыдно отставала от теории.
Однажды Антонина Дмитриевна, ступая бесшумно в своих небесно-голубых, богато расшитых бисером тапочках, подошла к открытом дверям и увидела, что ее приемыш стоит посреди детской полуголый. Смотрел в противоположную сторону, и она не видела, что он делает, низко склонив голову и выставив худые лопатки. Антонина Дмитриевна, затаив дыхание, остановилась. Хотя она очень верила в силу своего воспитания, все-таки где-то на дне души у нее постоянно гнездилось подозрение, что рожденный неизвестно где и кем, взращенный в детдоме мальчик может в любой день и час обнаружить какие-нибудь темные, порочные наклонности своей натуры. Потому она старалась постоянно держать его под наблюдением, а проще сказать — подглядывала, шпионила за ним.
И вот миг настал! Она сделала шаг вперед и грозно вопросила:
— А ну-ка, что ты там делаешь, паршивец?!
Ничего такого. Ванюша не сделал. Взял с маленького столика, украшенного перламутровыми инкрустациями, плоскую фарфоровую бляшку и прилепил ее к разгоряченной коже живота гладкой, приятно холодящей поверхностью. Убрал руку — бляшка держалась. Но не успел он обрадоваться этому достигнутому им эффекту, как за спиной раздался грозный окрик. От страха он втянул живот, и бляшка тотчас же со звоном упала на пол.
Антониной Дмитриевной мгновенно овладел привычный порыв бешенства. Во-первых, жаль было ценной фарфоровой бляшки (на ее оборотной стороне можно было увидеть скрещенные голубые мечи — знак знаменитой фирмы), а во-вторых, копившиеся в ней долгие месяцы подозрения хотя и не подтвердились в их худшей части, но тем не менее не были совсем безосновательны — другой, порядочный ребенок никогда не позволил бы себе так варварски обойтись с принадлежавшей родителям, а следовательно, и ему самому дорогой вещью. Надо сказать, что хотя Антонина Дмитриевна и не имела никогда своих отпрысков, тем не менее была, по-видимому, отлично осведомлена, как ведут себя порядочные дети, и постоянно, к месту и не к месту, ставила их в пример Ванюше.
— Ах ты, байстрюк несчастный! Чтоб тебя холера взяла! Ты зачем разбил дорогую пепельничку?
Волны гнева поднимались откуда-то из недр ее существа и овладевали ею все больше и больше. Антонина Дмитриевна чувствовала себя оскорбленной в своих лучших чувствах. Как же так! Она подобрала, можно сказать, на улице, вырвала из нищеты, грязи этого мальчишку, ввела его в приличный дом, усыновила, практически сделала единственным наследником всех своих немалых богатств (а что делать, не возьмешь же их с собой в могилу!). И этот заморыш не только не чувствует к ней благодарности, а наоборот — покушается на эти самые богатства. Этой фарфоровой пепельнице цена не менее полусотни!
Ванюшке бы захныкать, пустить слезу, попросить прощения… А он, не единожды руганый и драный — и товарищами и воспитателями за пору своего нелегкого детства выработал в себе некий вид бесчувственности. Она кричит, а он хмуро и мрачно сверлит ее своими глазенками, кулаки сжаты, голова упрямо наклонена вперед. Антонина Дмитриевна как увидела эту его бандитскую стойку, так и ойкнула и схватилась за могучую грудь. Так и есть: достался ей негодяй, подонок, а чего было и ждать — детдомовский. Тут никакое воспитание, никакие графики не помогут, недаром говорится: черного кобеля не отмоешь добела.
Она шагнула вперед, фарфоровый осколок впился в тапок, прорезал тонкую подметку, царапнул ногу. Антонина Дмитриевна совсем озверела: фарфоровую бляшку до слез жалко, а тут еще дорогие тапки погублены по его милости. И в ноге боль. Она подняла тяжелую руку и отвесила приемышу полновесную оплеуху, отчего он отлетел в угол и ударился головой о железную кровать.
Вот в эту самую минуту и был поставлен жирный крест на гармоническом воспитании, перечеркнуты все графики и диаграммы, и все пошло наперекосяк. Хуже некуда. В школе — одни двойки, на уроки английского, в кружок фигурного катания Ванюша — ни ногой. Она уж и била его, и уговаривала, и голодом морила — ничто не помогало.