Это означало, что еще не все потеряно, что Танюша еще не разуверилась окончательно в его способности не только сделать ее счастливой, но и — что гораздо труднее — на протяжении долгих лет поддерживать высокий тонус их совместной жизни. Она терпеть не могла тусклых, вялых семейных союзов, которые, раз возникнув, далее уже существовали как бы по инерции, становились формой без содержания — ложь, фикция, самообман. Коноплев, поначалу восторженно воспринявший эту жизненную позицию молодой и красивой жены, только недавно понял, какие огромные обязательства это накладывает, каких интеллектуальных и эмоциональных усилий требует от него. Иногда он готов был посетовать на судьбу: у других жены как жены, — ну, отругают за поздний приход, хмуро подадут остывший обед, в знак протеста против вечной занятости мужа откажутся принять участие в товарищеской вечеринке, но сам брак под сомнение не ставится, на этот счет его товарищи могут быть спокойны. А тут… Танюшка слова ему резкого не скажет, ни жестом, ни поступком не выразит своего разочарования, а он уже сам каждой клеточкой своего организма, нервом каждым чувствует — сморщивается, сжимается, словно бальзаковская шагреневая кожа, тонкая ткань их семейного счастья, только промедли — и нет ее совсем.
«Вот Митя Лукошко… Тоже взял себе жену-красавицу… Так сказать, свалил дерево не по себе. И что же… Как говорит всезнающий Сомов, завела себе любовника, неотесанного парня, пьянчугу, и радуется…» Коноплев поежился: сопоставление своей личной жизни с личной жизнью этого тюфяка Мити было почти противоестественно, он отогнал от себя эти неприятные мысли.
— Признайся, — лукаво взглянув на мужа своими блестящими, словно отражавшими свет рампы, глазами, проговорила Танюша. — В Третьяковку мы идем не просто так, для моего удовольствия… а по делу?
На что Коноплев отвечал:
— Если честно… я сам думал, что просто так… Но вот ты сказала, и у меня мелькнула мысль… Не мешает задать сотрудникам музея несколько вопросов. Ты сердишься?
Он выглядел столь испуганным, что Танюшка почувствовала прилив нежности к мужу, стала на цыпочки и поцеловала его в щеку, оставив на ней легкий след помады.
— Не дрейфь передо мной, это тебе не к лицу. Вытри щеку и пойдем…
Был майский солнечный день. Бывший дом Пашкова выглядел ослепительно белым и нарядным, зелень на большом газоне напротив — свежей, недавно обновленные кремлевские стены отливали теплым розовым цветом; в такой день улицы города кажутся особенно широкими и чистыми, женщины особенно привлекательными и стройными; в такой день у людей, медленно бредущих под голубым небом по бесконечным тротуарам, меньше забот и больше надежд, это видно по их лицам, на которые ложится ласковый солнечный свет.
Они миновали два моста — Большой Каменный и Малый Каменный и свернули на набережную Водоотводного канала. Вот и Лаврушинский. Впереди уже видно невысокое здание из красного и белого кирпича. Солнце сверкает в призмах остекленной крыши.
— Скажи, Коля… как пришла Третьякову мысль поселиться в таком тереме?
— Сначала был дом как дом. Потом возникла галерея… Ее достраивали пять раз. В начале века, уже после смерти Павла Михайловича, фасад переделали. Между прочим, по эскизам Васнецова. Появились островерхие кровли и цветные изразцы. Дом превратился в сказочный терем…
«Приедет ли в Москву человек из Архангельска или из Астрахани, из Крыма, с Кавказа или с Амура — он тотчас назначает себе день и час, когда ему надо, непременно надо идти в дальний угол Москвы, на Замоскворечье, в Лаврушинский переулок…» Знаешь, чьи это слова? Стасова.
Коноплевы вступают под своды галереи. Внизу у киоска столпотворение — продают какие-то буклеты. С широкой лестницы вприпрыжку, с выкриками и смехом, спускается стайка школьников в красных пионерских галстуках. Хмурая учительница с высокой прической безуспешно пытается их утихомирить.
— Пусть шумят, — говорит учительнице Танюшка. — Это же дети!..
Стоит Танюше увидеть малыша, и она сама не своя. Николай Иванович испытывает острый укол совести. Это он убедил жену, что ребенка заводить поздно. Она вроде бы согласилась с ним, да, видно, сердцу не прикажешь. Он бережно берет жену под локоть и увлекает вверх по лестнице.