Удача пришла совсем неожиданно. В Москву прибыла какая-то дальняя родственница Ольги Сергеевны, седьмая вода на киселе, совершенно чужой ей человек, они, кажется, и не виделись вовсе при жизни… Тем не менее она предъявила претензии на наследство покойной жены дирижера, и эти претензии были признаны обоснованными. Родственнице предстояло вступить в права наследства.
И тут у Коноплева сработал инстинкт: он попросил Сомова еще раз побывать в квартире Ольги Сергеевны — до того как меркантильная родственница переступит ее порог и уничтожит все следы…
— Какие следы? — пожал квадратными плечами Сомов, — мы же с вами все тщательно осмотрели…
Коноплев ответил честно:
— Сам не знаю…
И тем не менее кое-что нашлось. Разбирая еще раз бумаги Ольги Сергеевны, сложенные в круглую картонную коробку из-под шляпы, Сомов обнаружил письмо-благодарность, написанное руководством сибирского института и адресованное Семену Григорьевичу Лукошко. Письмо было датировано январем сего года.
— Все ясно! — обрадованно потирая руки, воскликнул Коноплев. — Получив эту бумагу, он тотчас же показал ее своей подруге: кому из нас не хотелось выглядеть перед любимой женщиной щедрым и уважаемым человеком! Не исключено, что именно она и побудила старика к этому поступку. Сам он никогда бы не решился…
— Да он ведь передумал! Коллекция-то на месте! — проговорил Сомов.
— Это вы правильно заметили, коллекция на месте. По каким-то неизвестным нам причинам дело не было доведено до конца. По каким — нам еще предстоит выяснить. Впрочем, этим я займусь сам…
Коноплев отправился к Ворожееву и сообщил ему, что хотел бы съездить в сибирский городок, где был расположен известный на всю страну институт, и лично выяснить, почему коллекция Лукошко не сменила прописки.
— Ситуация необычная, согласись, — сказал он. — Все равно как если бы ты дал мне расписку в получении тысячи рублей, а денег не получил…
— У тебя, пожалуй, получишь, — буркнул Ворожеев. — Кстати, ты знаешь, сколько билет в оба конца стоит? К тому же существует такой документ, как отчет о командировке. Что писать-то будешь?
— Что-нибудь напишу, — легкомысленно ответил Коноплев. — Так ты даешь добро на поездку, или мне к начальству идти?
— Делай что хочешь!
Этой фразой Ворожеев убивал сразу двух зайцев: с одной стороны, вроде бы шел навстречу Коноплеву, а с другой — снимал с себя всякую ответственность за его действия.
— Спасибо! — поблагодарил подполковник и отправился оформлять командировку.
В последние дни у Коноплева появилось стойкое ощущение, что он приблизился к разгадке таинственных превращений старика Лукошко. Этот человек, давно уже, несколько десятилетий назад, выбравший себе в жизни дорогу и упрямо двигавшийся по ней, не раздумывая, верная ли эта дорога или нет, внезапно сбился с ноги и стал кружить на месте, словно путник в кромешной тьме. Позже появился просвет. Слабо-слабо, ежесекундно угрожая затухнуть, засветилась вдали новая цель, но она была не ясна и не вызывала доверия. Но и жить, как он жил раньше, больше было нельзя. Что-то случилось, что-то произошло вокруг старика или внутри него, а может быть, и вокруг и внутри, нечто такое, что требовало остановиться, оглядеться и сделать выбор. Иной выбор.
Коноплев видел мысленным взором, как этот человек сидел в потертом вольтеровском кресле с опущенной от нездоровья головой, с серьезным выражением на своем треугольном лице, в котором всегда было, а может, появилось с годами что-то лисье.
Городок расположен на восточном берегу водохранилища, образованного плотиной гидростанции. Летом, когда стоящее в зените солнце источает невыносимый жар, со стороны водохранилища дуют прохладные ветры, становится легче дышать. Воздух напоен густым сосновым концентратом, сосны здесь — везде… Они стоят по обочине бетонированного шоссе, по краям улиц, между четырехэтажных коробок домов, они вплотную обступили институтские корпуса, бетонные, отделанные цветной глазурованной плиткой. «Это не город в лесу. Это — город-лес. Воплощенная в жизнь новаторская градостроительная идея — так объяснил Коноплеву молодой бородатый мужчина, с которым он перекинулся двумя фразами в приемной директора. — Город не разрушил среду, а вписался в рельеф местности, вобрал в себя каждое вековое дерево, каждую поляну».