— Кто вас подучил напасть на меня там, в кафе? — спросил Иван.
Парень, размазывая по лицу кровь, молчал.
Когда Ивана через некоторое время после этого вызвали на Петровку, он решил: грядет расплата за новую драку. Но разговор пошел о другом.
Допрос вел Сомов. Как всегда, брал быка за рога.
— Гражданин Булыжный! У нас есть сведения, что 5 июня сего года в подъезде дома № 32 на Димитровской улице вы попытались продать по спекулятивной цене гражданке Семеновой табакерку с изображением Наполеона. Вы признаете этот факт?
Булыжный пожал плечами:
— Признаю: продавал. Только вот насчет спекулятивной цены не согласен. Во-первых, о цене мы не успели условиться, ваш товарищ, как беркут, налетел и схватил табакерку. А во-вторых, какая у этой вещи цена спекулятивная, какая нет? Вы знаете? Не знаете. Я тоже.
— А то, что табакерка краденая, — это, надеюсь, вы знаете?
На лице у Булыжного появилось удивленное выражение:
— Краденая? Первый раз слышу. Я, во всяком случае, не крал, это точно.
— Мы это выясним. От кого вы получили табакерку?
— А вот этого я вам не скажу. Это моя личная тайна.
— Как бы вам не пришлось за эту личную тайну поплатиться, — угрожающе проговорил Сомов.
Булыжный исподлобья поглядел на него и ничего не ответил.
Следователь Ерохин, выслушав Коноплева, пожал плечами:
— Далась вам эта табакерка…
Коноплев со своей обычной полуулыбкой — непонятно было, всерьез говорит или шутит, — возразил:
— Вы ошибаетесь. Это не простая табакерка… Первая русская табакерка с изображением Наполеона…
— Мне лично все равно, первая она или последняя.
— Вам-то, конечно, все равно, вы не коллекционер. А вот покойный Лукошко в ногах валялся у профессора Александровского: продай да продай. Правда, по своей скупердяйской привычке пытался выманить понравившуюся ему вещицу за полцены.
— А вся цена какая?
— Сотни полторы — не меньше.
— Полторы сотни за какую-то табакерку? Но почему она вас так интересует, эта табакерка?
— Мне кажется, она имеет самое непосредственное отношение к убийству Лукошко.
— Кажется? — Ерохин пожал плечами. — Я такого слова не знаю.
— Ну, не кажется… Я уверен.
— Даже уверены? Это уже интересно.
Булыжный заговорил?
— Нет. Молчит. Даже Сомов не может вытянуть из него ни полслова. Кстати, он настаивает на применении по отношению к Булыжному меры пресечения.
— Вы, конечно, против?
— Как вы угадали?
— Нетрудно. Я, кстати, тоже против. К этой мере надо прибегать в самых крайних случаях. А вот то, что он молчит, это плохо.
— Еще разомкнет уста, я уверен. А пока послушаем, что говорит сама табакерка.
— Говорит табакерка?
— Бывает, что и вещи начинают говорить. Надо только уметь их слушать.
На лице Ерохина появилось обиженное выражение:
— Ну вы-то, конечно, умеете? В отличие от других…
— Вы не правы. Я не переоцениваю своих скромных способностей. Что мы имеем? Вскоре после начала следствия Тихонов пытался задержать в подъезде жилого дома, неподалеку от антикварного магазина, мужчину, продававшего табакерку с изображением Наполеона…
Ерохин фыркнул:
— Пытался задержать! Да ничего не вышло! Гнать надо таких из органов. В шею.
Коноплев поспешил защитить своего питомца:
— Но именно он спустя некоторое время опознал в Булыжном продавца табакерки. Как показал на допросе Пустянский, эта табакерка, похищенная из коллекции Александровского, была им передана Семену Григорьевичу Лукошко.
Коноплев с удовлетворением следил за впечатлением, которое произвело на следователя его сообщение.
— Что? Передал старику Лукошко? А вы молчите?
Коноплев пружинистым шагом прошелся по комнате:
— Если вы это называете молчанием… По-моему, я говорю. И довольно-таки громко!
Ерохин втянул голову в плечи и стал похож на нахохлившуюся птицу.
— Может быть, вы расскажете поподробнее, подполковник? А не будете играть в шарады?
— На одном из допросов Клебанов сказал: ходили слухи, будто Пустянский и коллекционер Лукошко «работали на пару». Лукошко якобы передавал Пустянскому кое-какие сведения о своих собратьях-коллекционерах, а тот его за это благодарил.
— Вот подлец! — воскликнул Ерохин. — И Пустянский это подтвердил?
— Не в полном объеме… Но кое-что узнать удалось.
Коноплев вспомнил, как Долго пришлось биться с Пустянский, прежде чем тот сказал правду о своих отношениях со старым коллекционером. Сначала начисто отрицал, будто между ним и Лукошко имелся сговор. Боялся, что наличие такого сговора явится еще одним доводом в пользу версии, будто бы это он, стараясь избавиться от сообщника, убил коллекционера. Догадавшись об этих опасениях, Коноплев тогда сказал: