— А если я вам скажу, Пустянский: я убежден, что вы старика не убивали, более того — я уже вышел на след подлинных преступников, то, может быть, вы скажете правду?.. Учтите, эти ваши показания чрезвычайно важны не только для успеха следствия, но и для определения вашей собственной участи.
Пустянский, за последние недели побледневший, осунувшийся, тоскливо посмотрел в окно:
— Да разве я, сидя здесь, могу решить, что для меня выгодно и что не выгодно? Вы ведь дело повернуть по-всякому можете, где с вами тягаться!
Коноплев сдвинул брови к переносице:
— Я, кажется, вас еще ни разу не обманывал. Так это или нет?
— Так.
— А вот вы меня обманули. Явились с повинной, а всей правды не рассказали, ее из вас, эту правду, клещами по кусочкам вытягивать приходится.
— Хорошо. Скажу, — после некоторых колебаний произнес Пустянский. — У нас с Лукошко были особые отношения…
— Что значит «особые»? Вы хотите сказать, что он служил вам наводчиком?
— Да нет, что вы! Он и я… Мы разного поля ягоды.
— Так в чем же ваши «особые» отношения состояли?
— Иногда он в разговоре действительно подбрасывал мне информацию. Так, полунамеками, полусловами, будто бы в шутку. Словно бы не догадываясь, что я этим могу воспользоваться. Хитрый был старик.
— Так было и в случае с Александровским?
Пустянский кивнул:
— Разговор начался с одной вещицы, которую Лукошко давно уже выторговывал у Александровского, а тот все артачился, не хотел продавать…
— С табакерки, на которой изображен Наполеон?
Пустянский удивленно вскинулся:
— Вы все знаете?
— Все не знаю… Кое-что, — честно ответил Коноплев. — Но хочу узнать больше.
— Да, очень уж ему не терпелось завладеть этой табакеркой. Когда говорил о ней, прямо дрожал… Я закинул удочку: может, могу помочь? Сначала он надо мной посмеивался: чек, мол, вы можете помочь? Александровский-де вам не по зубам. Его сокровища, как в сказке, далеко упрятаны. Табакерка в шкатулке, шкатулка в сейфе, ключ от сейфа в синей вазе, а ваза в книжном шкафу на самом виду стоит. Никому и в голову не придет, что до заветного ключа рукой подать.
— Все так и оказалось?
— Да, все так и оказалось.
— Веселый старик.
— Да, негодяй, каких мало, — сказал Пустянский. И тотчас же спохватился: — Только я его не убивал! На что он мне?
— Верю, верю. Хотя и других грехов на вас немало.
Пустянский тяжело вздохнул:
— Уж скорей бы суд! Чтобы знать свою судьбу.
— Скоро узнаете. Но мы отвлеклись от дела. В награду за полученные сведения вы поднесли Лукошко табакерку на блюдечке с голубой каемочкой? В то самое единственное ваше посещение квартиры Лукошко?
— Да…
— И он, не моргнув глазом, принял ваш дар?
Пустянский усмехнулся:
— Не так он был прост, этот старик… Увидел меня и говорит: «Что там у вас, молодой человек?» — «Да вот, — говорю, — табакерка. Удалось достать по случаю…» Он поглядел и спокойненько так: «Милая вещица. Могу приобрести, только много не дам». Я уже понял, куда он клонит, подыгрываю: «Давайте, сколько не жалко». — «А мне, — говорит, — не жалко пятнадцати». Так я и ушел с пятнадцатью рублями в кармане… А табакерке, между прочим, цена в десять раз дороже!
Следователь Ерохин терпеливо выслушал рассказ Коноплева о разговоре с Пустянским и, побарабанив по лбу кончиками пальцев, сказал:
— И все-таки не могу поверить. Из-за какой-то паршивой табакерки пойти на сговор с Пустянским, взять тяжкий грех на душу…
— Паршивая табакерка? Я вам сейчас прочту отзыв специалистов о коллекции табакерок, которая осталась после Лукошко. Слушайте:
«Среди табакерок необходимо отметить: чрезвычайна редкую даже для западноевропейских музеев коробочку XVIII в. с миниатюрным бритвенным прибором, украшенную типичным инкрустированным «китайским» рисунком с вкрапленным в него алмазом; золотую табакерку с мужской миниатюрой на эмали эпохи Людовика XIV, принадлежащей, по-видимому, знаменитому Жану Петито; удивительной красоты коробку-табакерку с нежною мифологическою живописью по эмали во вкусе Буше, быть может, кисти самого Бургуэна; превосходную по выполнению и сохранности лаковую табакерку французской работы конца XVIII в. с очаровательною женскою миниатюрой на крышке; черепаховую табакерку с редкою миниатюрой Созажа — дети казненного Людовика XVI; табакерку XVIII в. с инкрустацией из ляпис-лазури и оникса…»