А вот табакерки с изображением Наполеона у него не было… Представляете, как ему не терпелось ею завладеть? Он предлагал за нее Александровскому любые деньги, тот продать отказывался, да еще посмеивался над Лукошко. Вот тот и решился…
— Ну хорошо. Допустим, вам удалось установить: табакерка с изображением Наполеона перекочевала из коллекции Александровского в коллекцию Лукошко. Но я не понимаю, что это нам дает?
Коноплев ответил:
— Табакерка с изображением Наполеона не просто ценная вещица… Это нечто гораздо большее. Это — вещественное доказательство. Доказательство преступного соучастия Лукошко в ограблении Александровского. Этой табакеркой могли шантажировать старика. Если это так, становится понятным стремление избавиться от табакерки, сбыть ее с рук.
Сощурив один глаз, как при упражнениях в тире, следователь выстрелил вопросом:
— Так что же выходит: табакерка покинула коллекцию Лукошко после его смерти, а не до?
Коноплев до того забылся, что зааплодировал:
— Браво! Вы попали в самую точку. Это имеет решающее значение: когда табакерка покинула квартиру Лукошко — до его убийства или после. Если до, то она нас не интересует, если после…
Ерохин насупился:
— Вы мне, пожалуйста, подполковник, отметок за поведение не ставьте. Даже пятерки мне ваши не нужны… А отвечайте на поставленные вопросы.
— Извините, — Коноплев склонил голову, пряча улыбку. — Я убежден, что после. И могу точно сказать, когда именно — 28 мая в 19 часов 33 минуты.
У Ерохина полезли на лоб глаза от удивления:
— Почему именно в 19.33?..
— 28 мая, возвращаясь с работы, я подошел к дому, где жил Лукошко, и увидел в окне на пятом этаже свет.
— В запечатанной квартире?
— Да, в запечатанной. Сургуч на дверях не тронут, я в этом убедился.
— Значит, кто-то проник в квартиру, не потревожив сургуча?
— По всей видимости.
— И вы утаили этот факт от следствия?
Ерохин гневно буравил Коноплева своими близко посаженными глазками.
— Тогда это еще не было фактом! Я решил, что меня ввел в заблуждение свет скользнувших по окнам фар проезжавшей по улице машины. Сургуч, как я уже сказал, был на месте, а в духов я, будучи материалистом, не верил.
— А сейчас верите?
— Сейчас я начинаю подозревать, что сын убитого Дмитрий Лукошко 28 мая, проникнув в квартиру по черной лестнице через пожарный балкон, унес оттуда не только скрипку Вильома, но и табакерку с изображением Наполеона.
Минуту Ерохин сидел молча, собираясь с мыслями.
— Сделаем допущение, — наконец проговорил он. — Все было так, как вы сказали. Для чего, спрашивается, была подменена скрипка Вильома? Чтоб заплатить Зайцу долг чести?
— Нет… Срочно понадобились деньги.
— Табакерка тоже могла быть похищена с этой целью.
— Не думаю. Скрипка стоит пять тысяч. А табакерка — сто пятьдесят рублей. Стали бы вы рисковать из-за рублей, если бы вам нужны были тысячи? Нет, табакерка финансовых проблем не решала. Ее взяли из других соображений.
Ерохин откинулся на спинку стула:
— Не кажется ли вам, подполковник, что мы бегаем по кругу за собственным хвостом?
— Не кажется. Развязка близка.
Все эти последние недели Иван Булыжный жил как во сне. С того самого дня, как Нина неожиданно появилась на пороге его комнатенки, жизнь его полетела вперед с ужасающим ускорением, даже дух захватывало. Чем все это может кончиться, над этим Иван не задумывался. Он всецело отдался своей любви.
Человек своенравный и строптивый, Иван почему-то всецело подчинился диктату этой женщины. Нина приходила и уходила, когда хотела. Разговоров о любви, на которые вдруг потянуло обычно сдержанного Булыжного, она терпеть не могла. Объяснила кратко:
— Надоело. Пустые слова. Я их столько слышала!
Он мысленно представил себе длинную череду ее прежних поклонников, и у него портилось настроение.
Как-то раз она иронически спросила:
— Уж не задумал ли ты меня ревновать?
Пришлось разубеждать, хотя ревность грызла его душу. Попробовал заговорить об их будущем. Она ответила?
— Пока хорошо — будем вместе. Станет плохо — не взыщи.
Его привычные представления о любви были перевернуты с ног на голову. Нина относилась к их отношениям, как ему казалось, с мужским легкомыслием. В себе же он с удивлением обнаружил черты почти женской привязанности.
— А что будем делать с Митей? — спросил он ее.