Что делать? Булыжный выклянчил на работе в кассе взаимопомощи 175 рублей и при встрече вручил их Нине.
— Продал?
— Продал.
На полученные деньги Нина тотчас же приобрела понравившееся ей платье. Радость покупки была, однако, сильно омрачена скандалом, который закатил ей муж, обнаружив пропажу табакерки.
Сам того не замечая, Митя вея себя точно так же, как вел себя в подобной ситуации отец, когда в свое время не нашел табакерки на привычном месте. Сначала тихое оцепенение, затем лихорадочные поиски и взрыв — дикие крики, упреки.
— Ты понимаешь, что ты наделала?! — заламывая руки, вопрошал он жену, глядя ей в лицо налитыми кровью глазами!
— А что тут такого? — равнодушно отвечала Нина. — У тебя на старом Арбате вся квартира снизу доверху забита драгоценными вещами, а ты устраиваешь скандал из-за какой-то ерунды…
— Это не ерунда! — кричал Митя, — Это очень важная вещь, не дай бог, если она кому-нибудь попадется на глаза!
— Если это такая важная вещь, то почему, спрашивается, ты бросил табакерку в стол, где она валялась среди всякой дряни? По крайней мере мог бы запереть ящик, я бы взламывать не стала.
Ее слова были справедливы. Митя был крайне легкомыслен, хитроумие каким-то странным образом уживалось в нем с простоватостью, расчетливость с безалаберностью и разгильдяйством. Конечно, это было верхом глупости — с таким трудом извлечь табакерку из опечатанной квартиры, а потом бросить в ящик стола, даже не заперев этот самый ящик на ключ! Но таков был Митя, в его действиях никогда не было системы. Больше всего он верил в свою счастливую звезду, был уверен: что бы ни произошло, в конце концов все само собой устроится и притом обязательно в его пользу.
— А газета, где газета? — растерянно спросил Митя.
— Какая газета? — не поняла Нина.
— Ну та, в которую была завернута табакерка.
— Да ты совсем рехнулся… В доме шаром покати, куска хлеба не на что купить, а он вместо того, чтобы раздобыть денег, плачет по обрывку старой газеты!
— Деньги? Тебе нужны деньги?
Она увидела, как при этих словах исказилось, приобрело выражение жадности его лицо и он стал похож на своего отца. Странное дело: прежде Нина никогда не замечала сходства между отцом и сыном, они казались совершенно разными людьми, и внутренне и внешне, а в последнее время, после смерти старика, в Мите все явственнее проступали отцовские черты.
Митя полез в карман, извлек оттуда портмоне, до отказа набитое деньгами.
— Откуда у тебя это?
— Неважно… Тебе сколько?
— Дай сколько-нибудь. Хозяйство же надо вести.
Митя, по-отцовски послюнив палец, отсчитал несколько купюр, протянул их Нине.
— Послушай… — нерешительно произнес он, — А кому продана табакерка?
Нина пожала плечами:
— Какой-то женщине. Она хотела сделать мужу подарок ко дню рождения.
Митя пробормотал едва слышно, словно разговаривал сам с собой:
— Может, это и к лучшему… Перст судьбы. По крайней мере, мы от нее избавились.
— Что ты там бормочешь? — не поняла Нина.
— Никогда не бери мои вещи! — надув щеки, важно изрек Митя и, спрятав портмоне с деньгами в карман, вышел из комнаты.
После допроса на Петровке, когда напористый капитан Сомов четкими, отрывистыми фразами, действие которых усиливалось оттого, что произносились они холодным, неприязненным голосом, пытался загнать его в угол, Иван Булыжный пришел к выводу, что влип в некрасивую историю. До этого он уже дважды бывал в милиции. Первый раз — после драки в кафе «Лира». Второй — после доноса милейшей его воспитательницы Антонины Дмитриевны, когда пришлось доказывать, что он не занимается квартирными кражами. Теперь же он влип как следует. В нем опознали человека, который пытался сбыть с рук краденую табакерку. Что за напасть!
Конечно, проще всего было сказать правду — сослаться на Нину, которая передала ему табакерку для продажи, но назвать ее имя, впутать любимую женщину в грязную историю он не мог. Язык не повернулся. Решительно отказался отвечать на поставленный вопрос. Однако ясно было, что настырный капитан этим ответом не удовлетворен, впереди новые допросы, новые мытарства.
Булыжному позвонила Нина и, посмеиваясь, рассказала о безобразной сцене, которую устроил муж, обнаружив исчезновение табакерки. «Представляешь, — сказала она, — ему даже жаль газету, в которую она завернута».