— Докладывай! — вся фигура Ворожеева источала недовольство.
Коноплев сказал:
— Голубков и Иткин в один голос утверждают, что в глаза не видели ни Лукошко, ни Ольги Сергеевны и не убивали их. Кто убил — не знают.
— И ты им поверил?
— Я бы рад не верить, да не могу. Факты, понимаешь, упрямая вещь. День убийства, как мы установили, — 28 марта. Так вот, в этот день Голубкова в городе не было, выступал с концертом в Костроме, что могут подтвердить 250 человек — столько зрителей вмещает конференц-зал в местном пединституте.
— А ты уверен, что убийство было совершено именно 28-го?
— Убежден. Вечером 28-го Лукошко еще был жив, преспокойно сидел в оркестровой яме театра и вел партию первой скрипки в спектакле «Дочь Анго». А 30-го Голубков уже оклеивал комнату…
Ворожеев пробормотал:
— Вот тебе и «Дочь Анго»… Выходит, у Голубкова алиби. Может, Иткин?
Коноплев покачал головой:
— Кеша Иткин — убийца? Этот хлюпик? Не верится. Он, конечно, подонок, но убить двоих людей, нет, на это у него ни сил, ни нервов не хватит. Как говорится, слаб в коленках. Но убийцу-то он, я думаю, знает. Иткин указывает на Валеру как на человека, по поручению которого они с Голубковым приобрели обои… Но сообщенные им сведения до крайности скупы. Познакомились в ресторане. Мужик лет тридцати, с густой черной бородой. В Москве бывает наездами. От личных контактов с Голубковым решительно отказался. Где живет этот Валера, кем работает, какое отношение имеет к Петру Антоновичу и к его комнате, Иткин якобы не знает.
— Словесный портрет Валеры по описаниям Иткина сделали?
— Сделали. Но вполне возможно, что этот портрет так же похож на убийцу, как на нас с вами.
— Сел в галошу с этими преждевременными арестами да еще шутите?!
— Погодите-ка… — проговорил Коноплев. В его памяти вдруг всплыли слова, сказанные полусумасшедшим стариком Петром Антоновичем лейтенанту Тихонову при вручении пастилы:
«Человек лукавый, замысливший зло, а на устах его как бы огонь палящий».
«Прищуривает глаза свои, чтобы придумать коварство, закусывая себе губы, совершает злодейство».
«Разоряющий отца и выгоняющий мать — сын срамный и бесчестный».
«Своя своих не познаша»…
Уж так ли бессмысленна сбивчивая речь Петра Антоновича? А что, если он имел в виду вполне конкретного человека? Того самого, кто беспощадно расправился с несчастным стариком? Комнатенка в заброшенном, обреченном на слом доме показалась ему удобным местом для совершения преступления. И он хладнокровно довел Петра Антоновича до умопомешательства, а затем отправил его в психиатричку. Преступник… Человек лукавый, замысливший зло… придумывает коварство, замышляет злодейство… Разоряющий отца и выгоняющий мать, сын срамной и бесчестный…
Коноплеву припомнилось письмо Петра Антоновича Семену Григорьевичу Лукошко. Тогда, возмущенный поступком коллекционера, цинично выманившего у него драгоценную тарелку с изображением арфистки, старый артист выразил обуревавшие его чувства с помощью библейских текстов. Не исключено, что и сейчас его слова полны смысла. Если догадка Коноплева верна, то убийцу Лукошко следует искать среди людей, близких Петру Антоновичу. Среди тех, кто «своя своих не познаша»…
Первые известия расхолаживали. Выяснилось, что Петр Антонович круглый сирота, если можно так выразиться о человеке, которому уже перевалило за семьдесят. Не было у него ни братьев, ни сестер, а следовательно, ни племянников, ни племянниц. В пору было отступиться, но Коноплев направил Тихонова в театр, где до ухода на пенсию пел Петр Антонович. «Актеры, как правило, долго живут, — сказал лейтенанту Николай Иванович, — не исключено, что отыщешь какого-нибудь товарища Петра Антоновича по юным забавам…» — «Какие там забавы!» — горько усмехнулся Тихонов, живо представив себе жалкую фигуру бывшего артиста, облаченную в выцветший больничный халат. «Вам, молодым, кажется, что у нас, стариков, и молодости не было, и забав…» — нахмурился Коноплев. «Ну, какой же вы старик, товарищ подполковник», — улыбнулся Тихонов и отправился выполнять поручение.
«Улов» его оказался невелик. Говорят, была лет этак двадцать — двадцать пять назад на гастролях в Костроме у Петра Антоновича какая-то любовная история, какой-то пылкий роман, едва не заставивший его уйти из театра. Но артист нашел в себе силы отказаться от личного счастья ради высокого служения искусству.