— Не много же принесло ему его искусство, — сказал Коноплев, мысленно представив себе скудное жилище артиста. — Когда, ты говоришь, это было? Лет двадцать пять назад? Что ж… надо и это проверить. Собирайся в Кострому.
На другой день после отъезда Тихонова в кабинете Коноплева раздался звонок. Лейтенант сообщал, что примерно с полгода назад, а точнее, 3 января, женщина, которую любил Петр Антонович, гражданка Пастухова, умерла — видимо, от сердечного приступа. Стараясь дотянуться до столика с лекарствами, уронила лампу. Возник пожар, от которого сгорел дом. У Пастуховой был взрослый сын, который жил отдельно. На похороны матери не приехал.
Услышав это сообщение, Коноплев сказал:
— Жди… к вечеру буду самолетом. А пока не теряй времени даром: узнай, кому выплачена страховка…
И положил трубку.
Узнав поздно вечером от исполнительного лейтенанта, что страховка выплачена сыну Пастуховой — Шакину Федору Борисовичу, проживающему в Сибирске, Коноплев присвистнул. Он тотчас же припомнил заместителя директора Дома ученых, коренастого здоровяка с загорелым простоватым лицом, завсегдатая туристических походов, с которым провел вечер в шумном кафе «Чашечка кофе под интегралом». Припомнилось ему и многое другое, что тогда, месяц назад, не показалось ему подозрительным, но сейчас, в свете новых фактов, явно стоило того, чтобы над этим поразмыслить… Крупные капли пота на лице Шакина, которые Коноплев ошибочно принял за следы густо намазанного на лицо вазелина… Его подчеркнутое спокойствие, не просто спокойствие, а именно подчеркнутое… Тогда он не придал этому значения. С инспектором угрозыска многие люди начинают вести себя странно — или излишне нервозно, или слишком развязно. Причем даже если совесть их совершенно чиста. Коноплев вспомнил, как быстро прервал Шакин их разговор, сославшись на занятость. Правда, он перенес встречу на вечер, в кафе, но поговорить им так и не удалось: не успели они усесться за столик, как грянула музыка, общение стало невозможным. Частый посетитель кафе, Шакин, конечно, хорошо знал о часах работы оркестра и его шумовых достоинствах и, должно быть, нарочно приурочил беседу к этому времени. Не мог, конечно, Коноплев не вспомнить и о черной бороде, украшавшей лицо Шакина, когда он на небольшой полутемной сцене Дома ученых так вдохновенно исполнял свою роль. А ведь черная борода была, по свидетельству Кеши Иткина, почти единственной отличительной приметой таинственного Валеры, по поручению которого скрывались следы преступления. Коноплев давно заподозрил, что эта «особая примета» ничего не стоит, борода явно фальшивая. Теперь его предположение, похоже, подтверждалось.
— Тихонов? Зайдите, пожалуйста!
Он испытал чувство удовольствия, когда увидел перед собой свежее лицо голубоглазого лейтенанта, смотревшего на него с уважением и явной любовью. «Конечно, на работе любить друг друга вовсе не обязательно… Но все-таки как хорошо, когда людей, делающих трудное и опасное дело, объединяют между собой не только официальные узы, но и теплые человеческие чувства».
— Садитесь, — почти нежно произнес он. — Скажите, вы давно не навещали Петра Антоновича?
Коноплев знал, что, посетив однажды по его поручению старика, Тихонов впоследствии уже по своей инициативе несколько раз бывал в больнице, привозил кое-что из еды, а также сладости, до которых бывший актер был большим охотником. Это еще больше расположило Николая Ивановича к молодому сотруднику.
На нежных щеках Тихонова появился легкий румянец.
— Неделю уже не был, — с раскаянием произнес он. — Забегался… А вы знаете, товарищ Коноплев, он меня узнает. В прошлый раз даже попытался мне кое-что спеть…
— Значит, Петр Антонович к вам расположен… Это хорошо. У меня к вам деликатное поручение. Надо выяснить, не прихватил ли Петр Антонович с собой в больницу кое-какие бумаги. Я имею в виду письма своей бывшей возлюбленной… Да, да, той самой женщины, что так трагически погибла в Костроме. Эти письма драгоценны для старика, это все, что осталось у него в жизни. Не исключено, что он не захотел с ними расстаться и в больнице.
— Вряд ли он мог соображать… Вы ведь знаете, в каком Петр Антонович состоянии…
— Знаю. А вы разве забыли, что именно его речи, казавшиеся поначалу столь безумными, подсказали нам путь к поимке преступника?
— Разрешите выполнять?
Коноплев оказался прав. Под подушкой у Петра Антоновича удалось обнаружить пачку писем, перехваченную черной резинкой, какими крепятся рецепты к аптечным пузырькам. Лейтенант Тихонов снял с них ксерокопии. Таким образом, Петр Антонович мог по-прежнему, лежа в своей постели, спокойно ощущать исхудавшей, костлявой рукой спрятанное под подушкой сокровище.