Сначала у нее отказал голос. Это был такой удар! Тихая, молчаливая, покладистая, вполне заурядная женщина. А ведь в молодости у нее был отличный голос. Женитьба на Любе — пожалуй, первый и последний поступок в его жизни, к которому он не готовился долго и тщательно, а вдруг решил и сделал, как в холодную воду бросился.
Семен Григорьевич встретился со своей будущей женой на широких каменных ступенях филармонии в одном старом русском городе. Он, к тому времени уже вполне зрелый мужчина, известный столичный музыкант, прибыл сюда на гастроли. Робкая, то и дело вспыхивающая от смущения Люба приехала в областной центр поступать в местный хор. Все сладилось за неделю. Он увез ее в Москву, отпраздновал свадьбу.
Лукошко не ошибся в выборе. Жена оказалась женщиной покорной и тихой, ровно приветливой к людям, скромной в желаниях. Это ее последнее свойство не могло не радовать Семена Григорьевича. Он слыл человеком расчетливым, а точнее говоря, скупердяем. Злые языки говорили, что, утоляя жажду, Лукошко выпивал в театральном буфете полстакана боржоми, не больше, и требовал, чтобы с него брали половинную плату.
Разговоры о его жадности не могли не достигнуть слуха молодой жены. Семен Григорьевич знал об этом.
Вскоре после того как Люба родила сына, он подсел к изголовью ее постели с фарфоровой фигуркой женщины, кормящей грудью ребенка, и прерывающимся от волнения голосом произнес:
— Вот посмотри, Любонька, что я тебе купил… Итальянская работа. Знаешь, сколько эта вещь стоит?
Он назвал цену. Смех забулькал у него в горле.
— Пусть они, нежадные, попробуют купить себе такую вещь! Это тебе от меня. Пусть они, те… которые… Пусть они сделают такие подарки своим женам!
Теперь он смеялся беззвучно, тело его сотрясалось. Но неподвижной оставалась крепко зажатая в крепких, будто железных, ладонях — только бы не уронить! — драгоценная статуэтка.
Люба никогда не видела ничего подобного. Но и она не могла не оценить искусства мастера — бледно-розовые фарфоровые кружева были так тонки, что боязно было прикоснуться к ним пальцем.
Не выпуская бесценной ноши из рук, Семен Григорьевич вышел из спальни, по скрипучей деревянной лестнице поднялся на антресоли, чтобы спрятать статуэтку в шкаф. До нее донесся радостно-торжественный возглас:
— Это самое важное событие в моей жизни!
Непонятно было, что он имел в виду — рождение сына или приобретение статуэтки, положившей начало уникальной коллекции фарфора.
Хотя Люба родилась и выросла в деревне, на вольных просторах, в ней не было той силы и крепости, того бьющего через край здоровья, про обладательниц которого принято говорить: кровь с молоком. Часто хворала, причем какими-то непонятными хворями, которым и названья-то нет. Небольшая температура, слабость, головная боль. Работу в филармонии, куда устроил ее Лукошко, увы, пришлось оставить.
Постоянные хвори жены раздражали его, выводили из себя. Сам Семен Григорьевич отличался отменным здоровьем. По утрам занимался зарядкой, а в последнее время, когда это вошло в моду, стал бегать на большие расстояния. Строго соблюдал режим, питался по часам и поглощал только полезное, в меру калорийное, а то, что может пойти в жир, нещадно выбрасывал из своего рациона. Он говорил, что заботится о своем творческом долголетии. В молодости Семен Григорьевич действительно лелеял смелые творческие планы, требовавшие для своего осуществления немалого времени. Но потом творческие планы как-то незаметно сошли на нет, а забота о здоровье осталась.
И еще одно, кроме бесконечных хворей, раздражало его в жене — угадываемое им равнодушие к его Коллекции. Фарфоровая фигурка кормящей матери, которую он преподнес Любе по случаю рождения сына, — только она, пожалуй, и обрадовала ее когда-то. Все последующие приобретения вызывали у нее полуудивленную-полуиспуганную улыбку. «Где же ты это взял?! А деньги откуда?» — всплескивая руками и изображая на лице восхищение, восклицала она. Но он видел, чувствовал, что на самом деле Люба не только не восхищается его покупкой, а, наоборот, расстроена и испугана.
— Зачем это нам? — как-то раз робко спросила она. — Для жизни этого не нужно.
— То есть как не нужно? Ты только подумай: ни у кого нет, а у нас есть. Разве эта мысль тебе не приятна?
— Люди увидят, стыдно будет, — отвечала она.
— Да отчего стыдно-то? — горячился он. — Мы что, украли? Это все куплено на трудовые деньги. Или ты мне не веришь?
— Верю, — видимо не желая его раздражать, отвечала жена, но твердости в ее голосе не было.