Кто-то рассказывал мне об одном страшном заграничном фильме (они там любят всякие ужасы, видно, с жиру бесятся). Так вот, в этом фильме у обыкновенной женщины вместо нормального ребенка рождается Сатана. Так вот это — обо мне. В детстве он был такой хорошенький, как девочка, глазки голубые, румянец во всю щеку, беленькие волосы локонами до плеч. Глаз не отвести! А подрос, сделался как волчонок. Ко мне, матери, которая родила, вскормила и вспоила его, ни капли жалости. Мои слезы всегда вызывают у него или ярость, или смех. И в кого он только такой жестокий?
Вы помните, ему было только двенадцать лет, когда он так грубо и решительно, как взрослый, разрушил наше счастье. А что еще довелось перенести потом! Сосед сказал, будто в нашем доме завелся древесный жучок и теперь из-за этого жучка-де дом потерял в цене. Что тут началось! Он орал на меня, топал ногами, как будто это я занесла в дом этого проклятого жучка. Мне кажется, он и уехал так стремительно из Костромы потому, что возненавидел меня и не мог более ни одного дня находиться со мной под одной крышей. Вы думаете, мои страдания на этом кончились? Как бы не так! Он как в воду канул — ни письма, ни иной весточки. А ведь я все-таки мать и люблю его, хотя он этого не стоит. Что поделаешь — сердцу не прикажешь! Я уж не говорю о том, что он ни копейки мне не присылал все это время, не помогал матери, а пенсия у меня сами знаете какая — 60 рублей. На эти деньги надо и самой кормиться, и дом содержать, а с ним все неладно: то крыша прохудилась, то стропила подгнили, то пол рассохся…
И вдруг — как гром среди бела дня: вызвал на переговорный пункт, позвонил из Сибирска (вон куда забрался!) и наказал написать Вам, Петр Антонович, письмо, чтобы Вы приняли его, как родного. Я написала, и Вы, мой бесценный друг, я знаю, все сделали для него, как сделали бы для меня, в этом не сомневаюсь ни минуты. Вы скажете: он не стоит нашей заботы; но ведь я — мать, а для нее любой ребенок люб и дорог.
При нашем телефонном разговоре я порадовала его доброй весточкой, сказала, что сосед ошибся, в доме завелся не древесный жучок, а другой, не опасный, так что зря он рассердился на мать. Он стал расспрашивать про страховку, но я не смогла ему объяснить, тогда он обругал меня бестолковой, сказал, что придется ему делать крюк, заехать в Кострому и самому все выяснить.
И надо было так случиться, что он заявился как раз в тот момент, когда я бежала на почту, чтобы немедленно вызвать Вас, Петр Антонович, к себе. Он, конечно, тут же выведал у меня про Ваше письмо, грубо схватил меня за руку и потащил домой. Я весь вечер проплакала в своей комнате. Ему, должно быть, надоел бабий вой, вошел, щелкнул выключателем. Я подняла с подушки распухшее от слез лицо. Он поглядел и расхохотался сатанинским смехом. Схватил со стола зеркало, поднес. «Погляди, — говорит, — на себя. Не пора ли выкинуть дурь из головы». Я ему отвечаю: «Что ты, сынок, так заведено, живой думает о живом». — «Да разве ты живая, — кричит, — ты свой век отжила!» — «Так что, — спрашиваю, — мне, что ли, самой пойти и в могилу лечь?» А он посмотрел на меня долгим и страшным взглядом, скрипнул зубами и, ничего не ответив, вышел.
Так и получилось, что я ничего не ответила на Ваше письмо, бесценный мой друг, Петр Антонович. А что было отвечать? Этот супостат все равно не дал бы нам спокойно скоротать свой век. Вот я и сделала вид, что не поняла Ваших слов, хотя, ох, как поняла, они до сих пор огнем жгут мое сердце.
Не обижайтесь и не сердитесь на меня, я вся Ваша, Это мое письмо вам перешлет подруга после моей смерти. И умирать буду, последняя моя мысль будет о тебе, Петя.
— Так, — прочитав эти письма, задумчиво проговорил следователь Ерохин. — А этот Шакин — отпетый мерзавец!
Коноплев заметил:
— Петр Антонович раскусил его… помните? «Разоряющий отца и выгоняющий мать — сын срамный и бесчестный»… «прищуривает глаза свои, чтобы придумать коварство, закусывая себе губы, совершает злодейство». Чем не словесный портрет?
БЫВШИЙ ФИЗИК
В один из жарких августовских дней к зданию Щукинского театрального училища, расположенному в одном из арбатских переулков, подошел средних лет мужчина. Лицо его, носившее на себе следы южного загара, выразило изумление. Он ожидал увидеть у подъезда шумную стайку юношей и девушек, слетевшихся сюда со всех концов страны, чтобы предстать перед строгой комиссией и испытать свои силы в нелегком искусстве лицедейства. Однако переулок был пустынен, в здании стояла тишина, и ничто не говорило о том, что экзамены уже начались.