Мужчина полез в карман плаща, извлек оттуда почтовую открытку, еще раз прочел отпечатанные на машинке строки. Сомнения не было, дирекция училища предлагала ему, Федору Борисовичу Шакину, явиться для собеседования именно сегодня, 5 августа, в 10 часов 30 минут утра. Он решительно преодолел ступени, миновал вестибюль, поднялся на второй этаж. Одна из дверей была открыта, из нее в полутемный коридор падал прямоугольник света. Он вошел. За пишущей машинкой сидела миловидная секретарша.
Прищурившись, вошедший окинул девушку оценивающим взглядом опытного сердцееда.
— Меня вызывали, — сказал он, придав своему негромкому голосу бархатистый оттенок.
Секретарша взглянула сначала на открытку, потом на загорелое лицо Шакина и, указав на высокую белую дверь с медной ручкой, проговорила:
— Вас ждут.
Шакин потянул дверь на себя. Посреди зала за узким в длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидел мужчина с удлиненным лицом и внимательным взглядом. Этот человек показался Шакину знакомым.
— Моя фамилия… — начал было вошедший, но мужчина перебил его:
— Я знаю: Шакин Федор Борисович. Мы же с вами знакомы.
И в это самое мгновение за спиной Шакина скрипнула дверь. Он оглянулся. Вошли двое. Один — высокий, широкоплечий, мрачноватый на вид. Другой — юношески-стройный, с нервным румянцем на щеках.
Шакин сделал пару шагов вперед, к столу, и остановился:
— Я не понимаю…
— Сейчас поймете, — ответил сидевший за столом мужчина. — Вот санкция прокурора на ваш арест, гражданин Шакин. Вам предъявляется обвинение в совершении тяжкого преступления — убийства двух человек.
Он встал и протянул Шакину какую-то бумагу. Тот отпрянул. Те двое, что были за спиной, приблизились и стали у него по бокам.
Вчетвером они вышли из здания и уселись в стоявшую у тротуара черную «Волгу». Шакин отметил про себя, что машина появилась только что: когда он подходил к парадным дверям училища, ее не было. «Наверное, стояла за углом, а потом подъехала. Все продумали, сволочи, — вяло подумал он. — Интересно, этот подполковник все знал уже тогда, когда приезжал в Сибирск, или вынюхал что-то потом?»
Эти мысли были пустяшные, бесполезные, но ничего другого, дельного, в голову не приходило. Это испугало Шакина. Ведь он заранее готовил себя к подобной ситуации, десятки и сотни раз мысленно перебирал варианты своего поведения, отыскивал единственно верные пути к спасению.
Он верил в себя. Шакина никогда не оставляло ощущение, что судьбою ему начертано стать выше других, вознестись над тем общим уровнем, который казался ему уделом посредственностей. И постоянно тревожил страх: вдруг не выйдет, сорвется и тогда сама его физическая крепость, сулившая долгое и безболезненное существование, станет его врагом, обречет на бесконечные страдания… Сумеет ли он оборвать свою жалкую, никчемную жизнь, хватит ли воли и сил?
От природы он не был ни жалостливым, ни сентиментальным. Охотно принимал участие в мальчишеских забавах — мучил кошек и собак, испытывал странное удовлетворение, наблюдая за их последней агонией. Даже среди свирепых огольцов выделялся крайней жестокостью. Это давало ему власть над товарищами, власть, которой он упивался.
А дома пытался командовать. Это оказалось нетрудно. Отца не было, не вернулся с войны, а мать души не чаяла в единственном отпрыске, спешила удовлетворить каждое его желание, каждый каприз.
Он называл ее не иначе, как «мать», говорил отрывисто и резко. Как ни странно, ей это нравилось. «Ах ты, мой мужичок, ах ты, мой командир!» — любила восклицать она, сложив руки на фартуке и любовно глядя на сына. В ее жизни давно не было мужчины, может быть, поэтому ранняя мужественность сына покоряла.
Неожиданно к ней пришла любовь. В местном театре давала гастроли московская труппа, спектакли шли веселые, яркие, с музыкой и танцами. И публика, заполнившая партер и балконы, тоже была какая-то особенная — шумная, веселая, праздничная. Она не узнавала этих людей, неужели это ее земляки, которых она видит ежедневно — на улице, в райсобесе, где теперь работает инспектором, в магазине, в автобусе? Она не знала, что и сама, попав в театр, в его радостную приподнятую атмосферу, тоже становилась быстрой, упругой. Никого никогда не любившая, кроме своего покойного мужа, давно поставившая крест на своей личной жизни, она вдруг почувствовала неодолимое желание любить и быть любимой.
Среди мужской половины труппы, где было немало высоких и красивых актеров, она обратила внимание на самого неказистого — с черными пуговичками глаз, утолщенным носом-бульбочкой и кривоватыми ногами. Ее сердце безошибочно определило: этот человек, так же как и она, безнадежно одинок, несчастен и жаждет любви.