— Не понимаю, зачем вам это нужно? — сказал он Панкратову. — Вы ученый с именем, у вас такое будущее… Стоит ли рисковать?
Панкратов рассмеялся:
— Я не первый и не последний ученый, отдающий дань этому пристрастию. Среди альпинистов немало ученых, еще более известных, чем я… Тамм, Александров, Делоне. А потом… вы тоже будущий ученый. Вам можно, а мне нет?
«Я будущий, а ты настоящий, в этом разница», — подумал Шакин, испытав чувство острой зависти к Сергею Панкратову, любимцу богов и ученого совета.
Он попробовал припугнуть его:
— Но у этой вершины особый характер. Немало людей сложили на ее склонах свои головы.
Но на Панкратова эти сведения не произвели должного впечатления. Он сдвинул у переносицы брови, вздохнул:
— Знаю. Читал. Эти трагедии — результат целого ряда грубых ошибок, допущенных альпинистами. Нельзя пренебрегать законами гор.
— Что еще за такие законы гор? — насмешливо спросил Шакин.
— Первый — помни об акклиматизации. Второй — взаимовыручка. Если рядом ощущаешь надежное плечо товарища, никакие опасности не страшны.
Федор посмотрел на него насмешливо. «Плечо товарища». Скажет же… Совсем мальчишка. Неужели он и впрямь сделал в физике что-то стоящее? Вот уж поистине — дуракам счастье.
…Группа, в составе которой были Шакин и Панкратов, решила штурмовать семитысячник со стороны ледника. Сначала совершили акклиматизационный поход. Он прошел удачно, хотя шел обильный снег и приходилось специальными лавинными лопатами разгребать перед собой траншею.
— Хорошо, что маршрут идет по гребню, — сказал Панкратов. — По крайней мере, лавина нам не угрожает.
Шакин про себя отметил: «А этот Сережа, оказывается, не так зелен, как кажется. И забот особых не требует. Все делает сам. Это хорошо».
Федор за эти дни так привык к Панкратову, что потерял обычную осторожность и нарушил данный себе запрет: не открывать душу перед посторонними. Однажды вечером он ушел от палаток и, выбрав поодаль тихое, укромное место, присел на торчащий из снега валун. Он уже жалел, что не предпринял восхождения в одиночку, на свой страх и риск, а присоединился к этой компании. Одержимые идеей коллективизма, эти шумные парни постоянно лезут к нему с предложением своей помощи, а потом в свою очередь требуют помощи от него. А на кой черт, спрашивается, они ему нужны?
Он услышал за спиной скрип снега под ногами и выругался: опять кого-то леший несет!
Это был Панкратов.
— Я вам не помешал? — присаживаясь рядом, сказал он.
Федор заставил себя ответить вежливо:
— Нет, что вы. Вдвоем веселей.
— Терпеть не могу одиночества.
— Значит, вы не любите свободы, — проговорил Федор. Ему вдруг захотелось поспорить с Панкратовым.
— Не люблю свободы? Откуда вы это взяла?
— Свобода возможна только при условии одиночества. Если вы не любите одиночества, значит, не любите и свободы.
— А разве в нашем перенаселенном мире одиночество возможно? — улыбнулся Панкратов. — Разве только здесь, в горах, или где-нибудь в пустыне…
— Чтобы быть одиноким, не надо забиваться в пустыню или лезть в гору, — ответил Федор.
— А что же надо?
— Что надо? Прежде всего — работать не на толпу, а на себя.
Панкратов возразил:
— Но разве не от этой самой толпы вы ждете оценки сделанного вами? Не ее признания жаждете?
— Плевать мне на ее признание. Мне не оценка нужна, не жалкие слова, мне нужны деньги, — грубо сказал Федор. — Это единственно стоящий эквивалент затраченных мною усилий. Наличие денег делает меня свободным и счастливым.
— А что в вашем понимании означает быть свободным и счастливым?
— Отвечу. Взять и слетать на недельку-другую с девочкой в Сочи. Или махнуть в Молдавию — попить молодого вина… Или выкинуть еще какую-нибудь штуку… У нас не принято говорить об этом вслух. А про себя каждый думает: вот бы мне деньжат побольше. Я бы кооперативную квартиру купил, да на пол медвежью шкурку бросил, да винный погребок сообразил с французским коньячком. Вам мои идеалы, конечно, кажутся мелкими и примитивными?
Панкратов ответил примирительно:
— Нет, почему же… Я не против устроенного быта. Но устройство быта не может стать целью жизни. Да вы так и не думаете, я в этом уверен. А то бы пошли не в физики, а, скажем, в скорняки…