Ворожеев встал из-за стола, одернул китель, торжественно произнес:
— Поздравляю! Честно говоря, я не верил, что он признается. Везет тебе.
Николай Иванович поддакнул:
— Ну да… дуракам счастье.
Ворожеев смутился, захлопал белесыми ресницами:
— Я не то хотел сказать… Но согласись, он ведь мог и не расколоться.
— Не мог. Кстати, я не совсем уверен, что он уже все выложил…
На лице Ворожеева появилось мучительное выражение:
— Господи! Чего же тебе еще надо? Ведь Ерохин-то доволен?
— Доволен. Или делает вид… Вообще-то, он работник опытный и не может не понимать: что-то тут не вяжется, не совсем ясны мотивы убийства. Как все-таки Шакин собирался завладеть коллекцией Лукошко?.. Не хватает какого-то звена.
— Для тебя уже и Ерохин не авторитет?
— Понимаешь, Аким… — Коноплев не договорил фразы, на столе Ворожеева громко и как-то сердито зазвонил телефон.
— Подполковник? Да, он у меня… Сейчас подзову.
Николай Иванович взял из рук Ворожеева трубку и услышал скрипучий голос следователя:
— Вы там небось победу празднуете? А между тем радоваться рано. Мне лично не совсем ясны мотивы убийства.
— Мне тоже, товарищ следователь, — сдерживая улыбку, ответил Коноплев и торжествующе посмотрел на Ворожеева.
Следователь Ерохин строго глядел на Коноплева, будто тот провинился перед ним. «Вот чудак. Думает, успокоились раньше времени, победу празднуем. Слышал бы он мой разговор с Ворожеевым…»
— Вы того… Рано почиваете, — угрюмо сказал Ерохин.
— А мы не почиваем, — с вызовом ответил Коноплев. — Мы работаем. И, кажется, кое-что сделали.
Ерохин вынужден был согласиться:
— Ваша правда. Вина Шакина доказана. Да вот только неясно, как этот тип собирался завладеть коллекцией Лукошко? Ожидал, что сын убитого добровольно поднесет ему сокровища на блюдечке с голубой каемочкой? Что сам-то Шакин говорит?
— На этот счет — ни гу-гу… И понятно. Одно дело — совершить убийство под влиянием аффекта, и совсем другое — с заранее обдуманным намерением, из корыстных побуждений… Я его спрашиваю: «Вы знали, конечно, что после смерти Лукошко коллекция переходит к сыну?» Говорит: «Что сын есть — слышал. Говорят, слабак, хлюпик. Может, и познакомились бы, да вы помешали».
— Значит, расправившись с отцом, человеком сильным и волевым, он рассчитывал одолеть сына, «слабака» и «хлюпика»… — задумчиво проговорил Ерохин.
— Что значит «одолеть»? Убить Лукошко-младшего? Но второе убийство ни на шаг не приблизило бы его к цели. Оно не сделало бы его владельцем коллекции.
— А вот и ошибаетесь, — неожиданно проговорил Ерохин. Он зажег сигарету, затянулся, и его худое лицо стало еще худее — щеки запали, глаза заслезились от дыма. — Есть одна мыслишка… В случае смерти Дмитрия Лукошко законной хозяйкой коллекции стала бы его жена. Так?
— Так.
— А она, судя по всему, только и мечтала, чтобы соединить свою судьбу с Булыжным. Соображаете?
— Постойте, постойте, — проговорил Коноплев. — Если преступники собирались подобраться к коллекции Лукошко с помощью Булыжного, то какой был смысл его устранять?
— А вот это, подполковник, вам с Сомовым и предстоит выяснить, — жестко, тоном приказа произнес Ерохин.
Под ногами капитана скрипели половицы. Он расхаживал по кабинету, ступая тяжеловесно, основательно. Точно так же, с тяжеловесной основательностью он развивал свою версию участия Ивана Булыжного в убийстве старика Лукошко.
Слова следователя, что у Сомова появилась «своя» версия, неприятно подействовали на Николая Ивановича, не без оснований полагавшего, что капитан прежде всего должен был переговорить с ним, своим непосредственным руководителем, а потом уже лезть со своими догадками к Ворожееву и Ерохину. Но делать нечего — придется выслушать Сомова.
— Версия-то у вас есть. А где факты? Где доказательства?
Капитан подошел к столу, уселся на хлипкий стул, затрещавший под его тяжестью, и на всякий случай ухватился ручищами за крышку стола:
— Доказательства есть.
— Я вас слушаю.
— Мы можем предположить, что старика Лукошко шантажировали. Инструмент шантажа — табакерка с изображением Наполеона, которую он с помощью Пустянского «изъял» из коллекции Александровского. У кого оказалась эта табакерка? У Булыжного. Именно он, по свидетельству лейтенанта Тихонова, пытался сбыть вещицу с рук в подъезде напротив комиссионки.
— А зачем, по-вашему, Булыжному понадобилось продавать табакерку?