На прямой вопрос капитана Сомова, не думает ли он, что Булыжный имеет отношение к убийству старика, Митя ответил, что прямо утверждать этого не может — для этого у него нет фактов, но он не удивился бы, если бы ему сообщили что-нибудь подобное…
— Но это все цветочки, — сказал Коноплеву Ерохин. — Вот с этим ознакомьтесь.
Коноплев осторожно, как гремучую змею, взял в руки листок, который, судя по всему, заключал в себе особенно неприятную для него новость. То были показания Федора Шакина, полученные у него при допросе капитаном Сомовым. Из протокола явствовало, что Шакину был предъявлен для опознания ряд фотографий. Он выбрал одну из них и показал, что на ней изображен некий Валера, имя которого он не раз упоминал на допросах. Он говорил, что этот самый Валера подсказал ему мысль навлечь на себя подозрение в совершении тяжкого преступления, испытать на себе все тяготы дознания, чтобы потом использовать полученный таким образом жизненный опыт для создания художественного произведения. Однако ему, Шакину, не верили, потому что он не мог в подтверждение своих слов назвать фамилию этого самого Валеры, а также указать место его проживания. К сожалению, Шакин не знал ни того, ни другого. Однако теперь наконец получено доказательство его правоты, за что он горячо благодарит капитана Сомова, этого прекрасного милицейского работника, на которого он, Шакин, в свое время возвел напраслину, в чем сейчас искренне раскаивается. Этот самый Валера не только толкнул Шакина на сомнительный путь, который привел его в тюремную камеру, но и, по-видимому, совершил в действительности то страшное преступление, вину за которое он уговорил взять на себя Шакина. Теперь, слава богу, истина восторжествует, негодяй понесет наказание, а он, Шакин, получит долгожданную свободу.
— Ну и кем же оказался этот самый Валера? — спросил Коноплев.
— Вот, полюбуйся, — Ерохин выбросил из ящика фотографию. С глянцевитой ее поверхности на Коноплева глянуло угрюмое лицо Ивана Булыжного.
— Так… Еще что? Не тяните. Выкладывайте все, что припасли Ворожеев с Сомовым.
— А Ворожеев тут при чем? — зорко глянул на подполковника Ерохин.
— Ну, без него тут не обошлось. Узнаю знакомый почерк.
— А что, ребята поработали на совесть. Ясно: Булыжный и Шакин знакомы. Иначе бы Шакин не опознал своего дружка на фотографии…
— Так уж и «дружка»?
— А вы все не верите? Не спорю, доказательств того, что Булыжный убил старика, у нас нет, свидетельство Шакина не в счет. Но то, что они, Шакин и Булыжный, находились в сговоре, это, по-моему, доказано.
— Не будем торопиться, — проговорил Коноплев.
— Да ты и так, брат, не торопишься. Скажи спасибо, что другие поторопились.
Вернувшись в свой кабинет, подполковник подошел к окну и стал пристально, до рези в глазах, вглядываться в знакомую до деталей картину: ограду, зеленые ветви деревьев, мельтешенье машин на проезжей части улицы — как будто где-то там крылась отгадка мучившей его тайны… Возможность какого-либо нажима на свидетелей со стороны Ворожеева и Сомова Николай Иванович полностью исключал. Почему же тогда все, как будто сговорившись, вдруг принялись валить вину на Булыжного? Что случилось?
Повинуясь какому-то непонятному импульсу, Коноплев повернулся к столу, снял трубку, набрал номер телефона больницы, где лежал Булыжный. Услышав голос дежурной, поинтересовался состоянием здоровья Ивана. С удивлением услышал ответ: