— Как вы думаете, вашим мужем двигала только ревность?
— Было и другое, — четко, без раздумий отвечает Нина. — У Дмитрия с Булыжным были столкновения по службе. Они работают в одной организации.
— Ну, столкновения по службе — еще маловато, чтобы пойти на убийство, — вспомнив недавнюю размолвку с Ворожеевым и усмехнувшись, роняет Коноплев. — А откуда мужу стало известно о ваших отношениях с Булыжным? Пошли сплетни?
— Однажды ему удалось нас выследить. Это случилось за несколько дней до первого нападения на Ивана.
— За несколько дней? А если точно — за сколько именно.
— За два дня.
— Два дня — срок слишком небольшой, чтобы организовать нападение, — бормочет Коноплев.
Нина строго смотрит на него:
— Вы мне не верите?
— Что вы, что вы! Ваше заявление будет самым тщательным образом проверено…
Нина Лукошко облизала пересохшие губы:
— Это еще не все… Однажды Иван сказал: «Если со мной что-нибудь случится, найди в комнате за шкафом большой конверт. И передай его куда следует». Поедемте, я покажу вам, где этот конверт.
— А почему вы вспомнили о нем только сейчас? — удивился Коноплев. — Почему не сказали раньше?
Нина подняла на него затуманенные слезами глаза:
— Я верила, что он будет жив. Он был такой сильный, крепкий. А теперь… — голос ее прервался.
— Что теперь? Ах, да… понимаю. Едем. Машина ждет.
Они высадились у небольшого деревянного дома, темного, покосившегося, явно предназначенного к слому. По осевшим ступенькам поднялись в подъезд. В темноте Нина нашарила дверь, зазвенела ключом. Они вошли. Комнатка была небольшая, с косо срезанным лестницей потолком. Скудная мебель холостяцкого жилища: покрытый болгарским ярко-зеленым келимом топчан, одно кресло, один стул, этажерка, однотумбовый столик с поцарапанной во многих местах крышкой. Шкаф с техническими книгами.
Нина сунула руку между задней стенкой шкафа и обоями, вытащила толстенный конверт. Протянула Коноплеву.
Тот заглянул в него, увидел какие-то чертежи, формулы.
— Что это?!
Нина пожала плечами.
Николай Иванович подошел к окну, с трудом разобрал при слабом вечернем свете написанные угловатым почерком строки: «Проект автоматической системы управления городским хозяйством». Под названием стояло: «Вариант инж. Булыжного».
Коноплев повернулся к Нине Лукошко, сидевшей в единственном кресле в позе плакальщицы — закрытое руками лицо, понуро опущенные плечи, — и сказал:
— Да вы не убивайтесь. Я сегодня говорил с главврачом — Булыжный будет жить. Завтра же вас пустят к нему. Я распоряжусь. И насчет этого, — он потряс тяжелым пакетом, — тоже не беспокойтесь. Передадим по назначению. Можете сообщить своему другу, когда он очнется…
Нина, как распрямившаяся пружина, легко вскочила с кресла:
— Он будет жить? Это правда?
— Скажите, Нина Александровна, не поручали ли вы некоторое время назад Булыжному продать одну вещицу? А именно — табакерку с изображением Наполеона?
«Сейчас будет отрицать», — проносится у него в мозгу.
Но Нина спокойно отвечает:
— Да, поручала… А что? Эта табакерка принадлежала нам. То есть моему мужу.
— А как она попала в ваши руки? Вам дал ее муж?
— Нет. Она валялась в столе. Я взяла ее сама. Деньги были нужны.
— Ну и как Булыжный выполнил ваше поручение? Нина пожимает плечами:
— Продал табакерку, и все. За сто семьдесят пять рублей. И передал мне деньги.
Теперь удивляется Коноплев:
— Передал вам деньги?
— Да… Я купила на них у сотрудницы платье.
«Час от часу не легче… — думает подполковник. — Оказывается, Булыжный не сказал ей, что операция по продаже сорвалась и табакерка попала в руки милиции. Вернул ей деньги, и все». Вслух говорит:
— Неужели вы испытываете недостаток в деньгах? Ведь ваш муж унаследовал после смерти отца целое состояние.
— Он жуткий скупердяй! Весь в старика. У него снега в зимний день не допросишься. Если бы вы только знали, какой он мне закатил скандал из-за этой несчастной табакерки!
— Быть может, им движет желание сохранить коллекцию отца в нетронутом виде? — высказал предположение Коноплев. — Вы, кстати, не знаете, какие у него планы насчет коллекции? Не собирается ли он передать ее государству?