— Что вы — такой жадюга! Впрочем, судьба коллекции меня лично ни капли не интересует! — Она говорит с подчеркнутым равнодушием. Может быть, наигранным?
После того как Нина удаляется, Коноплев возвращается к себе, вызывает лейтенанта Тихонова, просит его позвонить в объединение Системтехника и выяснить, не занимал ли Булыжный некоторое время назад в кассе взаимопомощи каких-либо сумм. Через пять минут Тихонов дает справку:
— Занимал.
— Сколько?
— Сто семьдесят пять рублей.
— Когда именно?
— 5 июня.
— То есть…
— Да, товарищ подполковник. В тот самый день, когда я упустил его в подъезде напротив комиссионного магазина.
— Видите, лейтенант, что вы наделали? Заставили честного человека по уши влезть в долги… Кстати, не хотите ли вместе со мной прокатиться по Подмосковью? Сегодня профессор Александровский передает свою уникальную коллекцию картин музею одного старинного русского городка. Мы с вами приглашены на торжественную церемонию.
…Так случилось, что восьмидесятилетний юбилей старого русского коллекционера Георгия Дмитриевича Александровского отпраздновал целый город. Пятьдесят тысяч человек.
Вовсю светило щедрое июньское солнце, дробясь на золотых куполах соборов, выбеливая и без того белоснежные зубчатые стены местного кремля, расстилая искрящуюся серебряную дорожку в плавно текущей внизу, за городским валом, реке, превращая в зеркала огромные (недавно прорубленные в толще кирпича) окна старых купеческих лабазов, отданных городскими властями под картинную галерею. В этой галерее, торжественное открытие которой было специально приурочено ко дню рождения Александровского, уже обрели свое новое и постоянное пристанище собранные им сокровища — более сотни полотен мастеров русской живописи: Кипренского и Брюллова, Тропинина и Венецианова, Сурикова и Репина, Нестерова и Коровина.
Даритель и юбиляр изо всех сил старался сохранить присущее ему спокойствие, но это плохо удавалось. Владевшее им волнение прорывалось во всем: в стремительном движении его худощавой, облаченной в слишком просторный белый полотняный костюм фигуры, в дрожании голоса, то и дело сбивавшегося на фальцет, в обильной россыпи капель пота, который он ежеминутно стирал темно-бордовым клетчатым платком с широкого лба, обрамленного венцом седых растрепанных волос.
До этого дня никакой художественной галереи в городе не было. Имелся только малюсенький краеведческий музей, где стайки школьников — поколение за поколением — с интересом рассматривали позеленевшие от времени шлемы русских и иноземных воинов, найденные археологами под городской стеной; глиняные черепки, оказавшиеся не менее долговечными, чем железо, а также искусно выполненный макет древнего городища, обнесенного плотно пригнанными друг к другу заостренными кольями.
Но этого музея городку по нынешним временам было уже недостаточно. По воле обстоятельств и Госплана маленький этот городок, раскинувший луковки своих пестро раскрашенных церквушек по высокому зеленому берегу тихой реки, был избран местом строительства крупного промышленного комплекса. И тотчас же древнего Святогорска стало не узнать. Во все стороны от раскинувшегося на холме кремля лучами разошлись проспекты с белоснежными многоэтажными домами, возник кинотеатр на две тысячи мест, своими размерами и плавно закругленными линиями напоминавший самолетный ангар, как грибы после дождя, высыпали «стекляшки», где разместились магазины, парикмахерские, ателье бытового обслуживания…
Стоило городку услышать о желании чудака коллекционера подарить ему свое уникальное собрание, как началось нечто невообразимое. Волнение охватило всех — от начальства до рядовых граждан. Сообщения сыпались как из рога изобилия: нашли двести сорок квадратных метров… Решили, что мало… Нашли девятьсот квадратных метров… Комбинат выделил строителей… Ткацкая фабрика готовит специально для галереи портьеры. На субботники, посвященные строительству галереи, вышел весь город…
Александровский прибыл в Святогорск на специально присланной за ним в Москву черной горкомовской «Волге». Он прихватил с собой Коноплева и Тихонова.
— И все-таки я не думал, что вы решитесь на этот шаг, — сказал Николай Иванович Александровскому.
Тот обернул к нему взволнованное, покрытое капельками пота лицо, промокнул лоб клетчатым платком и ответил:
— Я и сам не думал… Но это оказалось сильнее меня. Я понял, что шел к этому дню всю мою жизнь. С того самого далекого утра, когда купил на дешевой распродаже на Кузнецком мосту первый эскиз… Понимаете, на излете своей жизни я произвел ту великую переоценку ценностей, которая сообщила моему бытию высший смысл!