«Почему он передумал и в последний момент отказался от общества Любы? Меркантильные соображения? Вряд ли. Может быть, ему кто-нибудь запретил?»
Своими соображениями Тихонов поделился с Коноплевым. В тот же день лейтенант вылетел в Сухуми. Назад он вернулся с «уловом».
Привез большую розовую, отливающую перламутром раковину, подобную той, которую видел в квартире Иткина, и фотографию, обрезанную зубчиками, — дело рук пляжного фотографа из Гульрипши. На ней были изображены двое мужчин в плавках. Они стояли обнявшись.
— Молодец! — взглянув на фотографию, похвалил его подполковник. И вызвал на допрос Кешу Иткина.
— Итак, вы по-прежнему продолжаете утверждать, что не знакомы с Шакиным?
Кеша отрицательно покрутил головой на цыплячьей шее:
— Впервой увидел его здесь… у вас. А кто он такой?
— Плохи ваши дела, Иткин. Очень плохи.
У Кеши забегали глаза:
— А что я такого сделал? Что?
Коноплев молча протянул Иткину фотографию, привезенную Тихоновым из-под Сухуми.
— Вы утверждали, что не знали Шакина, а на снимке стоите с ним в обнимку.
Иткин взглянул на фото и закрыл лицо руками. До Коноплева донеслись рыдания. Сквозь Кешины пальцы, как вода сквозь гнилую запруду, хлынули слезы.
— Подождите плакать. Это еще не все. Во время свидания со своей знакомой Любой Зезюлиной вы вручили ей записку для Дмитрия Лукошко. Отпираться, Иткин, смысла нет. Люба во всем призналась, да и записка у нас в руках. Кстати, до Лукошко ваше послание дошло, но помогать вам, судя по всему, он не собирается. Да и вряд ли помог бы, даже если бы захотел. Будете по-прежнему запираться или постараетесь облегчить свою участь чистосердечным признанием? Я вам советую второе…
Кеша шмыгнул носом и часто-часто закивал головой:
— Я все скажу… все… Я не убивал… Это они… Это они.
Сквозь окно сочился белесый тусклый свет. Митя проснулся, примерно с час ворочался в постели, потом вновь впал в забытье. И теперь чувствовал себя неотдохнувшим, разбитым, голова была тяжелая.
Сел в кровати, свесил короткие ноги. Ощутил, какой пол грязный. Старая мастика, смешавшись с пылью и неизвестно откуда налетевшим пухом, образовала плотный липкий слой грязи. Она липла к коже, пока он шарил ногой по полу, отыскивая шлепанцы.
В нем вспыхнуло яростное раздражение против Нины. Запустила квартиру, грязь непролазная. И еще. Проснувшись, раздвинула шторы, чтобы накраситься у зеркала, что висело в углу, рядом с огромным рассохшимся старым шкафом. А между тем могла бы включить маленький кованый фонарик «под старину», для этого достаточно было потянуть за шнурок с белой пластмассовой воронкой на конце. Митя сам прилаживал эту воронку, проделал шнурок сквозь маленькое отверстие и завязал узлом. Пришлось потрудиться после очередного скандала: он-де ничего не делает по дому, уж такую-то мелочь, казалось, мог взять на себя, раз от него все равно никакого толку.
Последнее время она открыто высказывает свое пренебрежение к Мите, хотя это он должен был бы гневаться на Нину, а не она на него. Подумать только: изменить ему и с кем — с его личным врагом Булыжным!
Распаляя себя, вспомнил, как однажды (это было прошлой осенью) он выследил Нину. В тот день жена слишком долго возилась у зеркала, и у него возникло подозрение. Не успела Нина выйти из дому, он кубарем слетел с лестницы, выскочил из подъезда.
Плавные линии по-девичьи гибкой фигуры жены, знакомое движение головы, которым она стряхнула упавшие на лоб волосы, заставили его сердце болезненно сжаться. Как будто это не серо-голубой троллейбус, а сама безжалостная судьба вот-вот унесет жену от него…
— Такси! Такси! — его голос сорвался на крик.
Метнулся на проезжую часть мостовой, едва не попав под колеса. Усаживаясь на заднее сиденье, с мгновенно вспыхнувшим острым сожалением подумал: «А может быть, было бы лучше, если бы… угодил?»
— Товарищ водитель! Следуйте за тем троллейбусом!
Митя чуть было не упустил жену из виду. Сойдя с троллейбуса, Нина быстрым шагом отошла от остановки, пересекла улицу и свернула на сквер у памятника Лермонтову. Ровные шпалеры аккуратно подстриженных кустарников, гранитная площадка у подножия памятника… Поеживаясь от утренней сырости в своем плащике, Нина поднялась на гранитную площадку и поглядела наверх, на часы, украшавшие башенку напротив.
Она явно кого-то ждала.
Митя и сам не мог понять, зачем он взялся выслеживать жену. Для того чтобы убедиться, что у нее кто-то есть? Он давно подозревал это. Чтобы узнать, кто этот человек? Но зачем? Как только отвлеченная фигура третьего материализуется в конкретную личность, Митины страдания наверняка не только не уменьшатся, а, наоборот, во сто крат усилятся, станут невыносимыми… Чтобы застигнуть жену на месте преступления и потребовать развода? Но она и так не держит его. Уходи. Скатертью дорожка.