Забрался на диван, с головой накрылся пледом. Ему стало немного легче. Словно опасности и страхи остались там, снаружи… Он забылся в тяжелом сне.
…Митя стоял на площади под низким, набухшим серыми тучами небом, а вокруг ничего и никого не было, и ощущение покинутости, одиночества сдавливало грудь. Он пытался закричать, но у него не получилось, в обезлюдевшем, опустевшем мире не было ничего — ни красок, ни запахов, ни звуков.
Но вдруг все переменилось, небо приподнялось в верхней, центральной точке и опустилось по краям, приобретя форму брезентового полога, шатра… Митя догадался, что это купол цирка шапито, куда он однажды в детстве ходил с отцом. На этот раз отца не было, а он, Митя, не сидел в амфитеатре, а стоял на неустойчивой, то и дело ускользающей из-под ног дощечке под самым куполом. Ему предстояло совершить опасный прыжок, сальто-мортале — оторвавшись от спасительной веревки, в которую судорожно вцепились его руки, отринув дощечку, несколько раз перевернуться в воздухе и потом вернуться назад, в свое утлое прибежище. После того как все будет кончено, вновь заиграет музыка, будут цветы, поздравления…
О, как было бы хорошо, если бы страшный прыжок уже был позади и он, скользя по веревке, со скромной гордостью победителя уже спускался на арену!.. Но нет, прыжок еще только предстоит совершить.
Митя бросает взгляд вниз, в зияющую пустоту под ногами, у него кружится голова, тошнота подкатывает к горлу. Все. Сейчас он потеряет сознание и упадет.
Страх останавливает сердце. Не хватает воздуха, он задыхается, в ушах звон.
Митя вскрикивает, сбрасывает с головы плед.
Тишину пронзает трель звонка.
Митя, шлепая босыми ногами, трусцой бежит в переднюю. У двери задерживается. Его вдруг охватывает ужас. А вдруг там, за тонкой деревянной перегородкой, Шакин? Обнаженное до пояса зверообразное существо ворвется в квартиру и набросится на него. С отрезком свинцового кабеля. Пройдет мгновение, и он, Митя, бесформенным кулем будет валяться на полу посреди комнаты, небрежно прикрытый пестрым пледом… От страха у него подкашиваются ноги, он прислоняется спиной к стене, чтобы не упасть.
Снова резкий и длинный звонок в дверь.
— Кто там?
— Откройте! Телеграмма!
Голос кажется знакомым. Знакомым с детства. Но он никак не может вспомнить, кому именно этот голос принадлежит.
— Откройте же!
Митя трясущимися руками отодвигает засов.
На пороге — бывший сосед по подъезду, инспектор угрозыска Коноплев. За его спиной еще двое.
Коноплев протягивает Мите бланк телеграммы. Тот берет его трясущимися руками. Читает: «Шестого или двадцать восьмого. Настаиваю категорически». Митя таращит глаза, ничего не может понять:
— Это не мне…
— Да, это не вам, — соглашается Коноплев. — Эта телеграмма послана Федору Шакину. Но послали-то ее вы…
— Почему я? Смотрите, тут нет подписи.
— И тем не менее бланк телеграммы был заполнен вашей рукой. Экспертиза установила… Кстати, почерк у вас, должен сказать, неважнецкий. С детства. Вы назвали Шакину числа, наиболее подходящие, с вашей точки зрения, для убийства отца. Магические числа. Но магия не сработала. Вы, гражданин Лукошко, задерживаетесь по подозрению в совершении тяжкого преступления. Одевайтесь… Поедете с нами.
«ВЫШЕЛ МЕСЯЦ ИЗ ТУМАНА»
Сидевший посреди комнаты на табурете человек вызывал омерзение. Нездорового цвета одутловатое лицо, трехдневная щетина на щеках, черные полоски грязи под ногтями пальцев, судорожно вцепившихся в мешковатые брюки на жирных коленях… Коноплеву требовалось много усилий, чтобы разговаривать с Дмитрием Лукошко спокойно, не повышая голоса. Один раз он даже заставил себя назвать его по имени-отчеству — Дмитрий Семенович. Но осекся, почувствовав всю чудовищность столь близкого сопряжения этих двух имен — имени отца и имени его убийцы.
Только что Лукошко-младшему были предъявлены доказательства его вины.
Однажды, как это явствовало из показаний Кеши Иткина, Дмитрий Лукошко обратился к нему с неожиданным предложением: проучить инженера Ивана Булыжного, с которым у Лукошко были какие-то личные счеты. Посулил: «Отблагодарю как следует». Слово свое сдержал: после драки в кафе «Лира», в ходе которой Булыжному порядком досталось, Кеша и его дружки были вознаграждены ста пятьюдесятью рублями. Вручая деньги, Лукошко сказал со вздохом: